Чтение онлайн

Векшин так и не отдал сто рублей, а пенсию по-прежнему не платят, и на Но­вый год я остался без денег.

Конечно, можно было улететь на Плутон, у меня давно висит в шкафу хороший аппарат для полета, но надо подождать. Уж очень интересно посмотреть на ры­нок, который начинается в будущем году.

Новый год провел дома. Лежал на диване и читал книжку, которую, убегая от меня, забыл Ш-С.

Это М. А. Орлов. «История отношений человека с дьяволом».

Книга интересная, но еще интереснее пометки Ш-С. на полях.

Я внимательно изучал эти пометки, пытаясь определить характер болезни Ш-С.

«Первейшей статьей считалась мертвая рука, — пишет М. А. Орлов. — Вот как она добывалась и изготовлялась. Надо было сторожить, пока человека повесят, и тайно отрезать у повешенного кисть руки».

И тут же пометка Ш-С.: «Удивительно актуально!».

Честно говоря, я не сразу и разобрал смысл этой записи, пока не вспомнил, что Ш-С. болен. Но постепенно, вчитываясь в его пометки, я понял, что Ш-С. имеет в виду. С маниакальной последовательностью он проводил мысль, что рецепт изго­товления колдовского подсвечника не следует понимать в прямом смысле...

Ш-С. убежден, что мертвая рука — это не обязательно рука человека, отпра­вившегося в полет к Плутону (удавление — вернейший способ достичь этой пла­неты). Ш-С. предполагает, что речь здесь у Орлова идет о конкретной организа­ции, а именно о КПСС. Значит, он считает, что партию коммунистов отправили на Плутон, а руки ее — секретари обкомов КПСС, члены Политбюро — могут использоваться как подсвечники.

«Отрезанная (от КПСС — пометил Ш-С.) кисть прежде всего плотно оберты­валась в саван и крепко откручивалась, чтобы отжать из нее кровь (идеологию — прим. Ш-С.). После того изготовлялась смесь из мелко истолченных порошков соли, селитры, перца и разных других зелий (демократическая идеология — прим. Ш-С.), кисть погружали в эту смесь и оставляли в ней на две недели».

«Какие же это две недели, если речь здесь идет о самом Борисе Николаеви­че?» — написал на полях Ш-С., и я, прочитав это замечание, задумался.

Мне и самому было бы интересно выяснить, а не хранился ли Борис Никола­евич Ельцин точно так же, как и М.С. Горбачев, в свернутом состоянии, как ут­верждают «Аргументы и факты» в номере, который я читал в туалете?

Вздохнув, я продолжил чтение.

«Потом, — пишет Орлов, — вешали на солнечном припеке, чтобы она совсем высохла, в зимнее время (неужели это случилось с Б.Н. еще тогда, зимой? — прим. Ш-С.) сушили ее в печи, но только печь для этого приходилось топить папоротни­ком и вербеною. Эта рука служила подсвечником для колдуновой свечи, сама же свеча отливалась из сала, вытопленного из тела удавленника».

И снова на полях примечания Ш-С., суть которых сводилась к тому, что, види­мо, и здесь речь идет о КПСС, которая сама себя удавила.

У Орлова: «Куда бы ни вошел человек, вооруженный такой свечой в таком под­свечнике, все люди, которые в том месте находятся, мгновенно впадают в полное оцепенение».

И следом обширное, мелкими-мелкими буковками, насилу и разобрал, приме­чание Ш-С.: «И тут все сходится. Вспомним, как за один день развалилась страна. Оцепенение, полное оцепенение сковало всех людей. Кто же тогда колдун или тот человек, который вынес в подсвечнике, имя коего нам хорошо известно (Ельцин), свечу, вытопленную из сала удавленника (КПСС). Кто он? Отвечу — не знаю, бо­юсь и знать, боюсь и думать. Может быть, это — князь тьмы, антихрист, уже по­явившийся, по мнению многих, на земле... Но боюсь, боюсь, боюсь и ужасаюсь».

Грустные мысли вызвало во мне чтение пометок Ш-С.

Без сомнения, человек болен.

Такую простую и обыкновенную мысль, как полет на Плутон, — я летал на Плутон, правда, всего один раз, в армии, куда был призван на срочную службу после четвертого курса, — он обставил нелепыми, свидетельствующими о пол­нейшем незнании предмета, аналогиями.

Сколько раз я объяснял ему, что человек не умирает, а отправляется в полет. И хотя тело при этом распадается на молекулы и атомы, но душа человека собирает их в той точке пространства, которую человек выбрал для себя, и как бы одевается в прежнее тело...

Мысль немудреная, но тем не менее Ш-С. из-за прогрессирующей болезни ни­как не может усвоить ее и по-прежнему отказывается от полетов, которые я пред­лагаю ему совершить.

Ни полет на Марс (разрезание вен), ни полет на Венеру (приятное и, я бы даже сказал, несколько фривольное отравление газом) не интересовали его, не говоря уже о более сложных перелетах на тот же Плутон и тем более на Юпитер...

Жаль, по-человечески жаль Ш-С.

Это очень душевный человек, и, если бы не его боязнь открытого космоса, я бы не сомневался, что это он, а не Векшин, который так и не отдал мне сто рублей, должен быть третьим членом экипажа.

Первый день после праздников.

С удивлением обнаружил, что в комнате нет ни крошки съестного, а я голоден.

Оделся и пошел в магазин.

Пенсию так и не дали, и в кармане только мелочь, а в магазине хлеб... О, Гос - поди! Даже голова закружилась от таких цен.

Вышел на улицу, стою и даже не понимаю — куда идти, в какую сторону. Всего я ждал от Бориса Николаевича, но такого... Нет, такого не ждал.

Он же, сука, на рельсы обещал лечь, если цены повысятся!

Какое-то злое, беспощадное бешенство голодного человека, которому не на что купить хлеба, поднялось во мне...

Забывая о плюрализме мнений, я ненавидел сейчас и Ельцина, вздувшего цены, и Векшина, который до сих пор не вернул сто рублей. Более того, я готов был усомниться сейчас в самых основополагающих принципах демократии, хотя и стараюсь всегда сдерживать свои эмоции по этому поводу.

К счастью, мимо проходил Иван Иванович Луков — глава комитета демократи­ческих реформ, в прошлом сотрудник обкома партии. То ли он вспомнил, как нас знакомил Редактор, то ли вид у меня был такой, но, выбравшись из своей машины, он не шарахнулся в сторону, не попытался — это у него бы и не получилось — ук­рыться в лимузине, а широко и дружески улыбнулся мне.

— Как дела? — спросил он. — Какими новыми стихами собираетесь нас по­радовать? Читал в журнале, читал. Очень солидно. Весьма-весьма. Почти дву­спально .

В другой раз я бы обязательно спросил его, как он мог прочитать стихи, если они еще не опубликованы, но сейчас было не до этого. Я сказал, что голоден и что у меня — задерживают пенсию, а долг не возвращает депутат Ленсовета! — нет денег на хлеб. Не мог ли бы поэтому Иван Иванович одолжить мне на буханку?

— А-а! — обрадовался Луков. — Ну конечно. О чем говорить.