Урал улыбается
Шрифт:
Настоящая нужда не тогда, когда просят, а когда нечем поделиться.
Литературная жизнь города была богата событиями, но, к сожалению, это были не книги.
Все в долгу у ничтожества, только талант в долгу у всех.
Дети и женщины плачут не только из-за чего-то, но и часто для кого-то.
Нерешительность — это не отсутствие решений, это их избыток.
Борис Матюнин
Спал я так крепко, что совершенно не слышал, как зазвенел будильник. Жена к тому же, как назло, в утреннюю смену работала. Проснулся я только в половине девятого. Быстро вскочил, оделся и, на ходу дожевывая бутерброд, помчался к себе в институт. Естественно, меня вызывает шеф:
— Ты почему, Курочкин, опоздал?
— Честно говоря, проспал…
— И не стыдно, Курочкин! — В упор глядя на меня, шеф откинулся на спинку кресла. — Проспал… Для шуток у меня сегодня нет времени! Ведь наверняка транспорт подвел. Или что-нибудь в этом роде. В следующий раз, пожалуйста, не обманывай. Больше тебя не задерживаю….
После обеда наша группа отчитывалась за проделанную в текущем квартале работу. Дошла, наконец, очередь до меня. Встаю и говорю:
— Я не успел закончить расчет теплостанции.
— Это почему? — сразу спрашивает шеф.
— Да потому, что еще не научился я рабочее время экономить: слишком часто устраиваю длинные перекуры в коридоре. А за столом люблю ребусы решать и спорить о хоккее и футболе. Вообще замечаю, что я очень обленился за последнее время. Мне надо исправляться. Вот настоящие причины нарушения графика работы…
— Что-то ты, Курочкин, с самого утра чепуху мелешь! — опять рассердился шеф. — Брось паясничать! Понимаем, что не хватило времени. С кем не бывает. Ну, может, чуть поленился. А в основном ясно, что тяжело тебе. Ты ведь совсем недавно институт окончил. Вот и чувствуется нехватка практики. Пока будем помогать, а уж потом посмотрим, как дела пойдут…
После собрания стою в коридоре, курю. Тут подходит ко мне Наташенька, секретарша. Блондиночка, с этакими золотистыми кудряшками. Предлагает после работы в кино сходить. Подумал я. А почему бы, собственно, нет?.. Решил развеяться. Сходил. Понравилось. Вернулся вечером домой, а жена, конечно, в первую очередь интересуется:
— Где ж ты был? С ходу отвечаю:
— В кино ходил с девушкой.
Жена улыбается. Ужинать за стол приглашает. Считает, что я на заседании месткома задержался…
Реан Бикчентаев
— Привет!
— Простите, вы ошиблись…
— Да брось ты! Я же у тебя по старой дружбе не клянчу польский гарнитур… Ну, вспомнил?
— Э-э, что-то смутно!
— Ну, я слева сидел, слева, на второй парте. Да вспомни же, я же не прошу у тебя взаймы!
— Почти вспомнил. Вас звали Сквозняком!
— Нет же. Сквозняком звали Ивана Хрындина. А меня звали Тянучкой. Да не строй ты из себя Фому Непомнящего, я же у тебя не прошу достать путевку в Кисловодск! Ну, поднатужься?!
— Ну никак не могу!
— Я же не прошу тебя устроить моего балбеса-сына в университет. Ну, ей-богу, неужели не вспомнил?!
— Теперь вспомнил, — твердо сказал школьный друг. — Ты еще мне списывать не давал на диктантах. Здравствуй, друг.
— Наконец-то! Вспомнил все-таки, старая ты развалина.
— Вспомнил, конечно. Только вот зачем ты меня вспомнил, убей не пойму!
Л. Чернышов
Ты сочиняешь о любви,
Но не любил. По строчкам видно.
Стишки бескровные порви —
Тебе за них должно быть стыдно.
В искусстве ложь не утаить,
Известно это всем поэтам:
Сначала надо полюбить,
А уж потом писать об этом…
Марк Шварц
Иные молодые люди приходят на производство и корчат из себя Эйнштейнов. Философов из себя корчат. Думают, что умнее всех.
Вот как сейчас помню, приходит как-то к нам в отдел молоденький парнишка. Тогда он еще не лысый был… Волосики такие у него беленькие, с мелкими завитушками, как на старинном парике.
— Зачем, — спрашиваю, — пожаловал?
— Я, — говорит, — к вам по распределению. Институт закончил. Ломоносов, — говорит, — моя фамилия. Родом я из-под Архангельска. Рассчитываю со временем на получение жилплощади.
— Ну, — спрашиваю, — а звать-то тебя как?
— Мишей, — отвечает.
— Вот что, Миша, — говорю. — Койку мы тебе в общежитии предоставим, а о жилплощади ты, братец, пока что забудь. Экономь нервы, значит. Ну, и чем же ты, Миша, хотел бы заняться?
— Да вот, — говорит, — уж очень хочется мне несколько новых законов природы открыть, чтобы всему народу они полезны были.
— Это хорошо, — говорю, — что ты так о всем народе заботишься. Только неправильно ты, Миша, понимаешь народные чаяния. Это по молодости, конечно. А народу нужно, чтобы ты был сейчас там, где трудно. На переднем крае, значит. Особенно трудно сейчас в третьем цехе, это на участке, где колуны для народного хозяйства делают. Уж который месяц все брак идет! Бессовестные слесаря дырки в колунах поперек сверлят… Я, главный конструктор, не могу за всем сразу уследить. А вот ты, молодой специалист, со свежими силами, с кипучим задором, станешь возле них, разберешься, значит, в чертежах и будешь показывать, где и как сверлить правильно! Ну, а если уж очень тебе хочется опыты проводить, так это, пожалуйста. Только в нерабочее время. И учти: был тут у нас такой. Некто Рихман. Все с электричеством экспериментировал. Так его молнией убило. И пользы производству никакой, и неприятностей не оберешься…
Помрачнел Миша и говорит:
— Отпустите вы меня на все четыре стороны. Не хочу я с колунами возиться. Душа не лежит!
— Не отпущу, — отвечаю. — Не имею такого права. Государство тебя учило? Учило. Значит, должен ты три года приносить ему посильную пользу. Так что ступай-ка, братец, в цех!
Ничего он больше не сказал. Пошел. Только месяца через два прибегает ко мне. Глазенки горят, волосы всклокочены.
— Иван Иваныч, — говорит, — а я новый закон открыл!
— Какой еще закон?