Чтение онлайн

Это был очень, очень длинный день. Порой казалось, что он не закончится никогда. Он и не закончился, а перешел сначала в сумерки, а потом в длинную ночь. К утру Егор уже не мог не только восстановить хронологию событий, но даже удержать эти события в голове. Это был какой-то каскад обрушений, проблем, накладок и катастроф. Ведущая порвала платье за триста тысяч рублей, звукорежиссер потерял сознание, якобы перепив энергетиков, приглашенные в жюри бонзы от «мира искусств» так переругались между собой, что пришлось срочно в ночи искать замену психанувшей и хлопнувшей дверью певульке. Режиссер орал, что с двумя разными дурами в кадре он ничего не смонтирует. Двух танцоров не нашли, трое пострадали, одна девица сильно, пришлось вызывать скорую и везти ее в больницу. Водитель, отправленный в «Макдоналдс» за кормом для сьемочной группы, заблудился. Две плохо закрепленные камеры дрожали от аплодисментов зрителей. Сами цифры, казалось, прыгали по страницам сметы, дрожали пальцы, сигареты летели одна за другой, опухшие глаза закрывались от усталости…

Когда в серых промозглых сумерках Егор садился в свою машину, он даже не понял, идет снег или нет. Он вообще не помнил дороги домой. Вошел, упал в кровать и проворчал:

— Гандоны-ношенные-чтобы-я-еще-раз-с-ними-связался-сними-с-меня-ботинки-сил-моих-больше-нет…

К концу фразы он уже крепко спал. А когда проснулся, ботинок на ногах не было. Видимо, машинально сбросил во сне.

В воскресенье пришли подруги. Одна выходила замуж, другая ждала второго ребенка. О чем им было говорить? Нина все силы приложила к тому, чтобы обезопасить себя от приближения чужого счастья, но счастье было настойчиво и штурмом взяло ее крепость. Оно хотело вмешаться в эту плотную, как снегопад, тоску и навести свой порядок.

Они его и навели. Нина как махаражда сидела на диване, пока вокруг хлопотали ее серафимы. Через час квартира, на которую она безрезультатно потратила столько времени и сил, сверкала чистотой, в духовке запекли птицу, поменяли шторы на окнах, а от нескончаемой терапевтической стрекотни у нее болели уши. Она должна была хоть чем-то ответить. Пришлось сесть к столу, грызть утку, трогать живот, обсуждать платье-фату-гостей-свадьбу, улыбаться и нахваливать варенье, которое они зачем-то притащили. Она терпеть не могла сладкое, но сейчас они думали, что она — Карлсон, которого суровая жизнь порывом ветра сбросила с крыши и которого теперь надо лечить. У Нины голова шла кругом. Этот кружевной, изящный, вязаный, сахарный, наивный, забавный женский мир отвращал ее, как миленькие маленькие суффиксы. Они были хороши, ее подруги, хороши там, в обычной жизни, однако она давно была на войне. И отсюда ей было уже не разглядеть тех сладких прелестей. Отсюда ее от них тошнило. И как только кто-то произнес слово «Егор», Нина не выдержала.

Она выскочила из-за стола и заходила, забегала по квартире. Слова не шли, теснились, переполняли горло, гортань. Подруги с удивлением следили за ней, головы влево — вправо, влево — вправо. Нина сначала все кипела и кашляла, а потом ее словно прорвало.

Она говорила о них, о себе, о мужчинах, о Егоре, о том, что в жизни все — лишь вопрос времени. Что все хватаются за очередную историю, как за последнюю соломинку. Новый человек, новая жизнь, чистый лист, красная строка, но дудки — все повторяется, и обручальные кольца вновь и вновь переплавляют на шипы и втыкают в глаза друг другу.

Что общего было у них с Егором? Ничего. Что вообще их связывало поначалу, кроме страсти? Но они были счастливы, любая разница вызывала приятное возбуждение. За каждым очередным несовпадением открывалась тайна. Они были любопытны, благодарны и снисходительны. Минус на плюс, противоположности притягиваются. Они были хитры, как змеи, шили из разницы, кроили из противоречий и подшивали веселым удивлением. И радостные и безмятежные, гордо задирали носы, считая, что победили, вырвали у судьбы тот самый заветный счастливый билет.

Как бы не так! Судьба просто ждала своего часа. Да, они сопротивлялись, но постепенно, как в возвратном течении, обессилели под напором обид, глупостей и слез. Потеряли интерес, потеряли легкость, игривость. Накапливалось не хорошее, накапливалось плохое. Они гнили с бочков, и это гниение распространялось все шире по поверхности и все глубже внутрь, до самой сердцевины. Взаимная неприязнь набирала обороты, и вот уже они спорили из-за какой-то ерунды, мелочи, не скрывали пренебрежения и норовили побольней укусить и ужалить друг друга. Они все портили и не могли остановиться. Не могли, хотя и хотели.

Почему? Кто управлял ими? Они сами? Их природа? Чем была их природа? Генетическим кодом? Накопленной и не переосмысленной памятью предков? А кто из этих предков был счастлив? Кто смог найти ответ хоть на один вопрос? Всем вновь и вновь доставалось задание, с которым никто так и не мог справиться. Любовь умирала быстрее, и Ромео и Джульетте просто повезло опередить ее, наглотавшись отравы.

Серафимы сидели с открытыми ртами. Они как будто вчера родились. Такой Нины они не знали. А ей уже и нечего было терять.

— Нина, так нельзя… — раздались робкие протесты, но Нину было не остановить.

— А как можно? Как? Вы вокруг себя-то посмотрите! Мы же на каждом шагу или виноваты, или должны, или все неправильно сделали. Мужчина прав всегда. Женился — прав. Развелся — прав. Любовницу завел молодую — молодец. Бросил — тоже хорошо. А мы? Замуж вышла — захомутала. Развелась — сама дура, не удержала. Что за жена была такая, если тебя бросили? Завела любовника — шалава. Верна мужу — идиотка. Родила — привязала к себе. Не родила — тебе вообще на земле не место. Сделала карьеру — алчная честолюбивая тварь. Сидишь дома — курица. Вся жизнь — охота за мужиком и ненависть ко всем бабам на всякий случай.

Она обхватила голову руками.

— И ведь сначала-то все хорошо и прекрасно. Глаза в глаза, душа в душу, не расцепить, не разорвать. На полдня расстаться тяжело. Думаешь о нем, чувствуешь его, во сне видишь, над землей летаешь. Куда?! Куда все это исчезает?! Проходит всего ничего, и ты уже обуза. «Ты меня не понимаешь. Не чувствуешь. На хрен мне нужен твой дом и быт. Да подавись своими пирогами и засунь в жопу свои домашние тапочки! Подумаешь, десять лет вместе прожили! Жизнь длинная. А что я видел эти годы с тобой? Ничего. Тюремный срок я с тобой мотал, понимаешь. И все что у меня было — унижения, страх и пытки верностью. А у меня гормоны, естественные потребности. Так что, все, детка, я свое отсидел, пора на свободу с чистой совестью, а куда ты — дело твое».

У Нины текли по щекам слезы, но она их не замечала.

— И ведь понятно, что дальше будет. Сама все сделаешь. Запрешься дома. Зальешься слезами. Жалеть себя начнешь. Пить. Вилки чистить. Сначала его во всем обвинять. Потом себя. И опять его, по кругу. И потекут дни в добровольном заточении, потому что просто не сможешь, как он, встать, стряхнуть с себя свои обидки и рвануть прочь, на новую поляну. Так что терпи. Терпи, детка, твое время вышло. Все закончилось. Ты сама закончилась. Тебя просто нет. Теперь ты помеха на пути к новому счастью. А помехи надо убирать. Или перешагивать через них.