Урок

Эдвин Поляновский в «Известиях» – 20 лет. Это время пришлось на самые продуктивные годы, на молодость и зрелость, когда творчество журналиста и гражданское возмужание человека шли одной колеей и в этом естественном слиянии рождалась личность публициста.

Нравственная позиция – вот что является главным для автора в работе и жизни. Пишет он о вещах, о которых очень трудно писать в газете,– о характерах и нравах, героях и неудачниках. О жизни, казалось бы, обычной и незаметной, но наполненной страстями, радостью и болью.

Об этом принято писать книги. Поляновский пишет очерки в газету. Но читатель, взявший в руки этот сборник, может убедиться, что каждый из них лишен газетной однодневности, а закрыв последнюю страницу, возможно, придет к мысли, что очерки Поляновского достойно продолжают прекрасные традиции русской журналистики – писать жизнь, как она есть.

Ответственный редактор И. Н. Голембиовский

На заре туманной юности, около двадцати лет назад, когда впервые перешагнул я порог кабинета главного редактора «Известий», среди прочих вопросов был задан и этот: какие материалы больше любите писать – критические или...

Вопрос многозначный, но основной подтекст был ясен: ЧТО движет рукой начинающего журналиста?

Конечно, когда пишешь о героизме, подвижничестве, да просто о хорошем человеке, невольно удаляешься от суеты, вздора и горечи, возвышаешься над всеми нелепостями жизни. Это занятие приятное.

Писать же о дурном – неприятно, о несчастьях – тяжело. Но тут другая отрада – минует время и получаешь ответ: «меры приняты». В газете это зовется действенностью.

Правда, в последнее время научились отписываться, приспособились. Отвечают: факты подтвердились. Разрабатываются мероприятия по повышению.. улучшению... обеспечению... и т. д. А конкретно – ни слова. Или: сняли с работы. Верно – сняли, но потом устроили на более теплое место. Другого, наоборот,– на работе восстановили, как и положено, но условия создали такие, что человек потом уходит сам.

И тогда цена строкам твоим – копейка.

...Я не очень верю в тех, кого приводят в журналистику за руку. Факультет журналистики МГУ ежегодно приглашает к себе новое пополнение. Сами журналисты нередко зовут с трибун молодежь ступить следом на их тропу.

Нужно не советовать, а отговаривать идти в журналистику. Юноша говорит: «Хочу». А ему бы в ответ: не надо, это трудный хлеб. «Все равно: хочу». Но это – не всегда свет в конце тоннеля, иногда теряешь опору, чувствуешь бессилие. «А я все равно – хочу». Но это еще – трата нервов, здоровья, сил. Это, наконец, сокращение собственной жизни. «Все равно...»

Вот тогда пусть идет: может быть, он станет Журналистом. Я говорю не о ремесле, а о призвании, о том, что надо двигать жизнь вперед.

Ныне, спустя годы, вдали от той самой туманной юности, я уже не делю публикации так решительно на «положительные» и «отрицательные». Это все очень условно. Главное – несколько строки служат делу, ради чего написаны. Восторженный, но пустой очерк краснобая может принести вред (прочел недавно мысль, согласен с нею: самые высокие идеи более всего компрометировались не столько врагами, сколько вульгаризаторами). И наоборот, критический («отрицательный») материал может принести несомненную пользу, особенно если кроме «принятых мер» заставит каждого из нас оглянуться друг на друга, посмотреть со стороны на самого себя.

Если читатель близко к сердцу принял газетные строки – это тоже действенность.

Когда-то мне казалось, что так будет всю жизнь. Всю жизнь я буду бегать на переменах по партам, влюбляться и один раз в месяц выпускать школьную стенгазету.

Я тайно мечтал, как понесу Наташкин портфель до самого ее дома. Но предложить свои услуги боялся, а поскольку жизнь казалась бесконечной, я все откладывал, откладывал...

Куда же теперь все это потерялось? Как-то неожиданно все оборвалось.

Это были странные годы, светлые и непонятные дни. На наших школьных вечерах распахивались окна, к тонкому запаху духов в зале примешивался свежий воздух с реки. Вечерний свет, блестки, музыка – и она в белом платье плывет по залу. Очень слабо соображаю, как в тумане, потому что, кроме нее, никого и ничего не вижу. А ей – все равно. И вдруг записка – мне «От Наташи С.» Боже правый, от нее. Подгибаются ноги, в груди что-то тревожно тает.

«Дорогой... я люблю тебя! Ну, полюби же и ты меня сильней, чем Отелло – Джульетту...»

Вечерний свет, музыка – все это закружило, опрокинуло и понесло куда-то. Сейчас я рухну – привет всем! Даже не заметил нелепое «Отелло – Джульетту...». Смотрю счастливый на нее, а она и не видит меня, и не смотрит, беседует с кем-то спокойно, будто ничего и не произошло. И еще вдруг вижу в дальнем углу – дружок, Миша Барабанов искоса, хитро наблюдает за мной и с трудом сдерживает смех.

Только тут дошла до меня вся гнусность подлой подделки.

– Дурак ты!

Делать на этом вечере больше нечего (необъяснимо, как будто пришел сюда за Наташкиным признанием, я ведь и не ждал его, ни на что не надеялся), мы вместе с трижды проклятым Барабановым одеваемся и уходим.

Мы уходим с выпускного вечера. С нашего последнего школьного вечера, и не понимаем этого.

Утром я проснулся и сразу понял, что мне некуда идти, нечего делать, и портфель в углу – больше не нужен. В комнате не хватало речного воздуха и запаха духов. Стало жаль, что недогулял вчерашний вечер.