Чтение онлайн

Проходим мимо обелиска с красной звездой.

– Кому это? – спрашиваю.

Молчат. Переглянулись.

Я подошел к обелиску. «Лейтенант Суханов погиб в бою за Родину».

– Он вроде Рузу освобождал,– словно оправдываясь, говорит Казин.

– Но под Рузой погибли тысячи, а памятник-то поставили Суханову?

– А кто его знает...

Сколько же раз они тут проходили!

– Может, раз пятьдесят, может, сто... – отвечает Казин.

Через несколько минут они уже снова читали следы.

– Вот это беляк прошел, на поляну бежал. А во-он снегирь сидит. Снегириха, вернее: с фиолетовым брюшком, самец с красным.

...А все-таки лес, и природа, и все, что есть тут на этой земле,– не их богатство. Им вроде как одолжили всем этим попользоваться, пока они тут служат.

Войну Федор Григорьевич Татаринов прошел всю, до последнего дня. И там, где он, артиллерист, мог умереть, жив остался. В мае они с женой, Зинаидой Николаевной, собирались праздновать 40 лет совместной, вполне благополучной и доброй жизни.

Вспоминаю, что Казин и Бондарев не пошли хоронить Татаринова: людей побоялись. Бондарев только форточку приоткрыл, когда процессия шла мимо, и тут же захлопнул. И гулять с внуком на улицу он выходил долгое время только поздними вечерами, когда на улице никого не было.

Должно быть, когда человек остается один, жизнь более чем страшна – она бессмысленна.

Скрипит снег под ногами. Я иду по лесу с этими людьми. Они – впереди меня, о чем-то тихо и оживленно беседуют.

И у Казина, и у Бондарева настроение сейчас неплохое. Три месяца велось уголовное дело, и вот только вчера его закрыли, камень с плеч. В конце концов, Татаринов скончался, как установила экспертиза, «от сердечно-сосудистой недостаточности».

1972 г.

В соседних избах погас свет. Над самым двором повисла чистая и яркая Большая Медведица. Во дворе пахнет свежестью, пахнет деревом от новой дровяной поленницы и сосновым лесом, который начинается сразу за избой.

Хорошо жить на свете после стопки красненького. Колдуненко смотрит на звездный ковш и вспоминает почему-то, как огромный дед его Никон залезает лошади под брюхо и, натужно распрямляясь, поднимает ее от земли. А кругом – народ, собрались мужики из соседних деревень. Ох, здоров был Никон!

...То видит вдруг, как с молодой Шурочкой летят они на отцовой линейке через осеннее поле круто вниз, прямо под родительское благословение. Вспоминает без радости, что вот, мол, как все было хорошо, и без сожаления – было, да прошло. Просто вспомнилось.

Запахнувшись плотнее в длинное грязноватое пальто и скрипнув болотными резиновыми сапогами, Колдуненко зябко передергивается и через темные сени идет в избу. Писать.

Хорошо жить на свете после двух стопок красного. Большими узловатыми пальцами он разглаживает на столе тетрадный в клеточку лист. «В Ленинградский областной суд. Касационая жалоба». Чужого ему не надо, но и своего не отдаст. «Решение Лужеского народного суда об алиментах от дочек считаю неправильное. Дочки получают хорошую зарплату. Мария Николошвили живет в Ленинграде – кандидат наук получает 175 руб. и...– старик Колдуненко задумался, посмотрел на темное окно и добавил: – ...и за науку 50 процентов, а Чумаченко Людмила – мастер на фабрике».

Городские деньги к деревенским, думает он, как старые к новым, десятка к рублю. На сто семьдесят пять рублей он бы в своей-то избе, при своем-то хозяйстве жил бы, как на миллион. А тут что выходит: получил пенсию 56 рублей 22 копейки и за дрова отдал сразу 16. Пять кубометров. Метровки. Лесничество дерет по три двадцать за кубометр, а вообще-то можно купить и по рубль шестьдесят. Но тогда самому – машину искать, в лес ехать, штабеля грузить... Нет уж, накладнее выйдет. Потом, значит, он шаловским мужикам за распиловку уплатил пятерку, рубль – кубометр, у них пила хорошая, механическая – «Дружба». Да бутылку пришлось им поставить – еще два рубля.– Константин Иванович качает седой головой.– Сколько ж от пенсии осталось? За свет – рубль сорок, за репродуктор – полтинник... А газеты? «Лужскую правду» надо? «Известия» надо?.. Воровать бы надо. А? Да ведь поймают.– Старик вздыхает.– Главное, дочки грабят, подали в суд – наследство делить после смерти Шуры. Наследство... корову да свинью продал. Надо теперь уплатить каждой по 157 рублей 70 копеек. Одни минусы.

«У меня плохое положение, не имею ничево, прошу установить с Николошвили... – сколько же написать? – ...20 руб., с Чумаченки – 15 руб.».

Складывая лист вчетверо, Константин Иванович подумал, что хорошо все же, что дрова – березовые, березовых – месяца, считай, на три хватит. Ох, народила ты мне, Шура, врагов... Спасибо тебе, народила...

Дед снова вспоминает Шурочку и себя молодого – лучший гармонист в округе, с десяти лет на всех свадьбах во всех деревнях – свой, званый. В Борщах, Романове, Заозерье, Грибнах. Как-то в Демидовом хуторе, в четырех километрах от его деревни Арлеи, увидел новенькую. Узнал – из Ленинграда, отца-большевика замучили в царской тюрьме, мать умерла уже здесь, на хуторе, и она, сирота, осталась тут у родственников. Первый гармонист и красавица, каких свет не видал не могли не повстречаться. Против воли крутого отца решил жениться. «Уйду из дому»,– пригрозил. Не захотел отец терять кузнеца в доме: «Вези, будем глядеть». Запряг скорехонько лучшую отцову лошадь... Летели – в одной руке вожжи, другой – Шуру к себе прижал... Этому без малого пятьдесят лет. Пять-де-сят! Была осень, уже убрали лен, была грязь и был дождь. И она сидела с ним рядом в самотканом полотняном платье.

...Нет, не отдаст он дочкам ни одного метра в избе. Сам ее срубил. Отсудили теперь у него дочки кухню, кладовую... Вырастил, выучил на свою голову. Нахлебницы, иждивенки...

Дед устало прикрывает глаза и видит, как длинный товарный поезд – весь из ленинградцев – подъезжает к Финляндскому. Поезд – в плакатах, в цветах, на вокзале оркестры. Это встречают победителей, и он, танкист-механик Колдуненко, тоже – победитель. Кругом – веселье, и он – с гармонью: все как на деревенской свадьбе.

Константин Иванович лезет в комод и достает из нижнего ящика желтое письмо. «6.07.1945 г. Дорогой старшина, Колдуненко Константин Иванович! Спасибо Вам за верную службу Родине. Уехав к своей родной любимой семье...» Была семья, да вся вышла. Колдуненко пропускает абзац. «Не забывайте о своей части, поддерживайте с нами постоянную связь, рассказывайте детям и внукам о боевых делах Вашей части, воспитывайте их на ее боевых традициях...» Как же, как же, воспитал... «До свидания, боевой товарищ! Счастливого пути!!! Командир в/ч полковник Ураган».

Хорошее письмо, старик его всем знакомым и гостям показывает, потому что оно ему вроде как медаль. Он еще раз читает: «Не забывайте... поддерживайте связь». Слова эти он понимает как «можно бы и пожаловаться...» Но куда писать? Живы ли, померли те, кто воевал с ним? И где сейчас тот полковник Ураган? Колдуненко задумчиво смотрит на свежие газеты на столе и вдруг догадывается.

«В газету «Известия». Прошу...»

Он переписывает все, что написал в областной суд, и добавляет главное. Про Шурочку, жену. «Мать, конечно, нигде не работала, была на моем иждивении». Все. Точка.