Уроки любви
Шрифт:
Часики звонко стучали в ее руке, как маленький неутомимый зверек, а по щекам девушки катились крупные слезы.
Пат вернулась, когда на небе уже высыпали неяркие майские звезды, и сразу прошла в комнату Джанет, которую мысленно все еще называла своей.
Джанет в упоении читала подаренную книгу, словно в первый раз, после сотен современных изданий о приключениях плоти, открывала для себя ее пока еще книжные тайны.
Пат присела на край кровати и слегка отвела руки дочери, чтобы прочесть название:
– Ах, «Леди»… Эта книга действительно была когда-то культовой, и многие спасли себя для настоящей жизни благодаря ей. Впрочем, многие и утонули. На мой же взгляд, она немного устарела.
Джанет вскинула на нее глаза:
– Разве любовь может устареть?
– Любовь – нет, но ее формы.
– Разве здесь может иметь значение форма?
– Форма имеет значение везде, Джанет, ибо она самое первое отражение содержания. Увы, но это так. Впрочем, я пришла поговорить не об этом. Во-первых, бабушка. Ты видишь ее каждый день – как она? Я имею в виду ее внутреннее состояние, если хочешь, душу. Мне она показалась слишком закаменевшей, и это плохо, опасно…
Джанет отложила книгу и на минуту задумалась.
– Нет, мама, – в конце концов твердо и уверенно выговорила она, – бабушка внутренне так же ровна, как и внешне. Ведь она по-прежнему любит его, и его дом, и тебя, его дочь, и меня – и поэтому она не сломается. Она любит.
И тут, к полному ужасу и смятению Джанет, Пат всхлипнула, как девочка, и, прижавшись лицом к плечу дочери, проговорила:
– Да, ты с ними… с ней… И потому тебе… у тебя есть эта уверенность. А я в таком долгу перед ними. Господи! – вдруг горячо вырвалось у нее. – Не дай Бог тебе быть в таком долгу перед родителями, Джанет! Не уезжай отсюда, как я. Человек должен не только вырасти, но и возмужать там, где он родился.
Джанет растерялась:
– Но я и не собираюсь никуда уезжать…
– И второе – твоя дальнейшая учеба. – Пат уже вполне взяла себя в руки. – Ты по-прежнему твердо настаиваешь на медицине?
– О да! Ведь в ней все: и красота, и помощь, и удовлетворение…
– Все эти качества есть в любой работе, если она тебе по душе, – остановила ее Пат. – И я даже верю, что у тебя есть силы для медицины. Подумай только об одном: творчеством в медицине занимаются единицы, остальное – рутина. А ты – человек, вне сомнений, творческий. Слишком тяжелая у тебя в этом плане наследственность…
– Что?
– Я хотела сказать – слишком серьезная. – Пат прикусила губу. – Подумай об этом хорошенько, договорились? А через год мы снова поговорим об этом. Ну, а теперь о более приятных вещах: какой подарок ты хотела бы получить от меня?
– Знаешь, я уже боюсь просить! Я попросила у папы оставить нам Фергуса, а он отказался!
– И правильно сделал.
– Ну вот. – И вперив взгляд в подушку, под которой лежало все еще не отправленное письмо Милошу, Джанет словно прыгнула в ледяную воду: – Подари мне поездку в Женеву, мама! Я столько слышала об этом городе! И мой немецкий! И потом, там ведь Милош, я буду не одна.
На мгновенье лицо Пат стало жестким и отрешенным. Женева… Милош… Руфь… Все это до сих пор казалось ей совершенно несовместимым с ее девочкой… Но Пат всегда умела разделять эмоции и сознание.
– Может быть, проще будет купить тур? – все же осторожно спросила она.
– Тур? Зачем? Они все словно нафталином присыпаны. «Отель – объект – ресторан», – прогнусавила Джанет. – А я хочу пройтись по самым закоулочкам.
– Ну, хорошо, – согласилась Пат. – Только никаких фокусов и авантюр. Впрочем, я сама позвоню Милошу.
– Ах, мама, не надо, пусть это будет сюрприз!
– Ничего себе сюрприз! А если у него гастроли или репетиции все дни напролет? Позвони сама.
И счастливая Джанет пообещала, про себя решив, что никуда, конечно, звонить не будет. Звонок ломал всю картину уже тысячи раз воображенного ею появления в квартире Милоша, которая почему-то представлялась ей неким подобием театрального музея… Или, еще лучше, прямо на репетиции – в суровом оперном театре Женевы. И теперь, когда эти мечты вот-вот станут явью, испортить все каким-то дурацким, никому не нужным звонком!? Ни за что! Джанет в своем сладком неведении шестнадцати лет еще не знала о том, что никогда лучше не рисовать себе грядущего в таких подробностях, ибо жизнь всегда устроит все по-своему, заставив человека поразиться своей непредсказуемости. И это новое будет интересней и богаче вымышленного, если только не цепляться за жалкие фантазии и быть готовым принять все, как есть.
Девушка спала, убаюканная жаркими мечтами, и не слышала, как поздней ночью, допив четвертую чашку кофе, Пат жадно затянулась сигаретой и твердой рукой набрала код Швейцарии.
Милош оказался дома.
– Слушаю. – Пат не видела и не слышала его с того самого волшебного Рождества, которое так увеличило количество обитателей ноттингемского дома. Голос его показался ей чересчур взрослым – этакий низкий, с модной хрипотцой голос избалованного женским вниманием человека театра.
– Здравствуй, Милош. Это Патриция.
«Господи, неужели мне нужно теперь называть себя!» – мелькнуло у нее в голове, пока она выговаривала эту коротенькую фразу.
В ответ повисло непродолжительное, но напряженное молчание, истолковать которое было затруднительно… И все же каким-то шестым чувством Пат ощутила в нем… страх. «Он боится – но чего!?» – успела подумать она прежде, чем в трубке зазвучал уже совсем иной – родной и радостный голос:
– Патриция! Я так рад, я очень рад тебя слышать! Все хорошо? Все живы-здоровы? То есть, прости, отец говорил мне про Чарльза. Но вы вместе? Ведь у Нетти сегодня день рождения!
– Да. – Пат прикрыла глаза, позволив себе, пусть хоть на жалкие мгновения, отдаться этому голосу, в котором теперь снова слышались мальчишеские нотки. – А что поделываешь ты?
– О, работа, работа и еще раз работа. Правда, позавчера я растянул подколенную связку и вот теперь валяюсь в постели… – Милош беспечно болтал на своей дикой смеси английского и немецкого, а Пат, все сильнее сжимая трубку, как наяву видела его длинные, с рельефно обозначившимися мышцами ноги танцовщика, гладкие, как алебастр… Туго перевязанное узкое колено, небрежно распахнутый халат… – Пат, тебя совсем не слышно! Я спрашиваю, как Нетти?