Уровень
Шрифт:
— Смотрю, ты перестала спрашивать меня, когда мы поднимемся на поверхность, Прима, — вырвалось у диггера на ходу. — Понравилось?
— Перестала, — тихо ответила она. — Я знаю, что мне уже не выбраться отсюда.
— А мне? — он резко обернулся, ослепив ее лучом. Она не прищурилась. Смотрела прямо на него. Зрачки вопреки всему расползались чернильными пятнами.
— Тебе? Не знаю.
— Хоть на том спасибо, — с сарказмом сказал Ариец, — что не похоронила меня. Тебе прямая дорога наверх — в ясновидящие. Раз уж взялась предсказывать будущее.
— Не злись, Ариец, — еще тише сказала она. — На себя не злись. Ты же знаешь, добрые поступки не остаются без наказания.
— Да? По-твоему выходит, что добрый поступок — это преступление? Раз требует наказания.
— Что ты пристал к ней! — подал голос Бармалей. В глазах то ли от обиды за девушку, то ли от слепящего света, дрожали слезы. — Отстань от нее! Ты мизинца ее не стоишь! Пристал…
— Ребята, — лучезарно улыбнулся Ариец, — а я вас не держу. Вы свободны.
Повернулся, вошел в туннель, отходящий от основного под прямым углом. Злой и непреклонный. Его пыл малость остудил звук шагов за спиной. Судя по перестуку, его спутники торопились, боясь упустить его из виду.
Забредил как в лихорадке сточный ручей, пересыпался мутным потоком через завалы из мусора. Слепая тьма прозрела — теперь два световых пятна, почти синхронно скользили по стенам.
Перешагивая через торосы, Ариец вспомнил Дикаря. Куда делся чудаковатый, улыбчивый парень, казалось, со встроенным внутри пультом, что позволял ему легко переключаться с одной темы на другую? Дерганный, беспокойный. И эта странная тема о молодых людях, впавших в анабиоз. Тогда, в схроне, он наклонился к самому лицу Арийца и прошептал:
— Я не договорил тогда. По поводу анабиозников. Хочу что б ты знал. Ты же… сколько тебе лет, Ариец?
— Двадцать девять. Скоро тридцатник, — улыбнулся тот, не желая участвовать в полном таинства спектакле.
— Мне тридцать один. Ты, так же как и я, родился по старинке.
— Ты имеешь в виду…
— Вот именно.
Ариец еще раз улыбнулся. Ему вдруг вспомнилось, как он всерьез доказывал одному шестнадцатилетнему пацану, что раньше женщины вынашивали детей девять месяцев. Пацан "на пальцах" пытался ему доказать, что младенец ни за что не прошел бы естественным путем, поскольку голова у него большая, а… И большинство нынешних подростков были уверены, что дети всегда появлялись на свет так, как сейчас: через две, три недели, после того, как женщина узнавала о беременности, эмбрион вынимали, помещали в специальный "аквариум", где плод и развивался до момента рождения, связанный как пуповиной гофрированным шнуром с подачей сбалансированного питания. Просто и легко. Никакого токсикоза и плохого самочувствия. Не говоря уж о мучительных родах. Содержание "аквариума" в больницах стоило копейки. И главное — не страдала работа, которую потерять в наши дни равносильно самоубийству.
— Ты же знаешь, что практика щадящей беременности принята повсеместно четверть века назад. К чему я это говорю? — Дикарь говорил тихо, словно выдавал главную тайну страны. — Все анабиозники — дети "аквариума". Разумеется, не все впадают в анабиоз… А быть может, еще не пришло время и когда оно придет никому из молодых не выжить и анабиоз — это все, чем закончатся их дни. Я не знаю. Но вот о чем я думаю…
Ариец смотрел на Дикаря и видел перед собой человека, чья крыша дала трещину. Вроде бы логика присутствовала, но горящий неземным светом взор и трясущееся губы… это о многом говорило.
— Когда человеку дается душа? Ты не задумывался об этом? Сразу после того, как начала делиться яйцеклетка? Или через месяц? А может, через два? А может от матери, вынашивающей плод зависит, будет ли ребенок наделен душой? Я не знаю. Но мне кажется, что всяко позже, чем через две недели после оплодотворения. И у нынешних, на том месте, где должна быть душа — пустота. Вот этих двух недель, проведенных в утробе матери хватает лет на двадцать. А потом — все. Заряд кончается. А они впадают в анабиоз. Ждут. Того, кто или что, способно снова запустить механизм. И какая сила займет эту пустоту — неизвестно. И какого чертика мы выпустили из бутылки четверть века назад… Мне страшно. Вот он — Апокалипсис. Восстанут в один прекрасный день миллиарды бездушных — и настанет копец нашей цивилизации. Или наоборот — не восстанут. А копец в таком случае один…
Ариец не стал с ним спорить. Человек явно не в себе. Неизвестно, что произошло бы с его собственным рассудком, случись ему скитаться на нижнем уровне. Даже без присмотра мифической твари.
Мысли Арийца, совершив прощальный оборот вокруг набившей оскомину темы, устремились по новому руслу. Под землей, также как и на земле многие участки имели названия. Большей частью это зависело от того, какая местность лежала на поверхности, но были и исключения. Что касалось Логова — такое название носили несколько бомбоубежищ недалеко от административного центра района, объединенного общей сетью проходного тюбинга. Там постоянно обитала большая колония нью-ди. Тихо и уютно. И к тому же тепло за счет незаконной врезки в теплотрассу, существовавшей еще с докризисных времен.
Были и Зоны. Числом сорок семь, если Арийцу не изменяла память. Вполне закономерное название для законсервированных военных объектов — спецбомбоубежищ и спецхранов — последствий очередной холодной войны, разразившейся в первой четверти века.
Существовал Виварий, Заповедник и Цирк, не говоря уж о Сердце Ангела или Камере Пыток. И было еще одно место, носившее поэтическое название Театр Теней. Что характерно, никакого театра на поверхности не имелось, а имелся старинный центр Мегаполиса.
Ариец не знал, в чей воспаленный мозг пришло такое название. Сам он там не был, но мог бы описать по рассказам других. И случись ему давать название объекту, он назвал бы его тем, на что оно было похоже. Тюрьма. Вот теперь ему предстояло убедиться, соответствовал ли Театр Теней тому представлению, которое он успел о нем составить.
И еще. Существовали объекты, в чьем предназначении можно было не сомневаться. Были такие, о предназначении которых можно догадаться. И, наконец, имелись объекты, назначение которых определить невозможно. Театр Теней относился к последним.
Ныла нога. Сначала, глядя на залитую кровью рану, диггер решил, что дело плохо. Опасения не оправдались — он отделался царапинами. Правда, достаточно глубокими, но швов накладывать не пришлось. Боль была резкой, потом утихла и теперь с каждым шагом давала о себе знать, отдаваясь в бедро.
Тюбинг, поделенный на отрезки, ограниченные пределами видимости, никак не хотел заканчиваться. Вода исходила паром. Мутная серость стелилась под ногами, огрызаясь острыми иглами ржавой арматуры.
Сверху, прибитая рыжими гвоздями к выступу, свесилась табличка "Стой!" и чуть позже "Опасная зона". Арийцу пришлось нагибаться, чтобы не задеть их головой. По рассказам он знал, какая надпись будет следующей. И все равно задержался прежде чем нырнуть под табличку.