Усмирители
Шрифт:
– Ты не можешь, не должен думать, верить, будто...
– При нынешних обстоятельствах, дорогая, ничему верить уже нельзя. Как, впрочем, и сомневаться во всем подряд. Прикажешь принимать каждое твое слово как откровение?
Гейл вспыхнула:
– Нет, конечно!
– Умная девочка... Доругаемся позже! Гляди!
– Куда?
– Вон, видишь? Полное собрание служебных экипажей, прямо возле мотеля. Когда мы проезжали Кариньосо полчаса назад, их еще не было... Черт возьми!
– Что случилось?
Голос Гейл внезапно сделался настойчивым, едва ли не умоляющим.
– Старина Ренненкампф собственной персоной. Величайший атомщик всех времен и народов. Я видел десятки фото на передовых полосах... Кажется, его повергли в безмятежное, сосредоточенное раздумье, каковое и приличествует пожилому ученому светилу...
Не стоило тормозить. Надо было промчаться мимо, не пялясь в упор на седовласого старца, брызгавшего слюной от бешенства и за что-то честившего на все корки смуглого человека, застывшего подле грузовика с надписью "Правительственная служба Соединенных Штатов" на борту.
Пожалуй, мне любопытно было узнать: двинется ли Ренненкампф напролом, сквозь непролазные заносы, или намерен выждать; или просто разносит вдребезги очередного беднягу, повинного в том, что не сумел разогнать собиравшиеся тучи поганой метлой... Положительно следовало хотя бы краем уха поймать хотя бы тень бесцветного намека: отложат испытания вновь или ничтоже сумняшеся приступят к ним...
Я поравнялся с бушующим Ренненкампфом, наполовину высунувшись из окошка, остановился и внезапно услыхал визгливый вопль:
– Мэтт!
Вывалившийся из мотеля человечишко замер у порога, разглядывая мою физиономию, а потом рысцой припустил по тротуару. Прямо ко мне.
– Мэтт Хелм! Привет! Как ты сюда попал, шелудивая кляча?
Изо всех вопросов, которые мне желалось бы услышать именно здесь и сейчас, этот безусловно числился последним.
Глава 14
Любопытно, я даже не помнил парня. То есть, хочу сказать, повстречав его среди оживленной улицы, прошагал бы мимо и не поздоровался - не от хамства избыточного, а по забывчивости. Слишком уж много миновало времени.
Однако теперь мозг заработал в полную мощь, и я умудрился даже выудить из потаенных извилин соответствующее имя. Кстати, мне и по должности положено хранить в голове множество имен и лиц.
Мы работали вместе еще в нежной юности, перед войной, когда я таскал на груди новехонькую "лейтц-камеру", известную как "Лейка", а на берете носил репортерскую карточку, подражая журналистам, шныряющим по экрану кинематографа. Правда, потом, будучи люто и безжалостно высмеян собратьями, переместил удостоверение в боковой карман.
Оставалось лишь распахнуть дверцу, шагнуть на асфальт и отдать правую руку на дружелюбнейшее растерзание. Парень был одним из тех нестареющих, вечно розовых, пухлощеких субъектов, которые всех помнят и всех признают, и всех любят пуще себя самих, и всегда рады встречам. Счастливый народ... Я помню сотни людей я охотно заплатил бы, чтоб забыть напрочь добрую половину...
– Вспышка-Хелм!
– завопил субъект.
– Как пишется, разрази тебя? Как фотографируется? Сколько нынче платят?
– Когда как, - ухмыльнулся я.
– Постоянной службы не ищу, работаю вольным стрелком.
Это жаргонное выражение, значащее у газетчиков "независимый репортер", в устах покорного слуги прозвучало иронической и непреложной истиной. А заодно и совпало с легендой: мистер Хелм, фотограф и журналист из Калифорнии.
– А тебя какого лешего по сугробам носит?
– осведомился я.
– Ты же, вроде, подавался в столицу, политическим обозревателем делаться.
Звали парня Франком Мак-Кенной, только Фрэнком его на моей памяти не именовали. Он был общеизвестен в качестве Дружка. Таковым и оставался. Я припомнил, что в кабине обретается Гейл, освободился от рукопожатия, сделал небрежный жест:
– Солнышко, это Дружок Мак-Кенна. Дружок, это Гейл.
Мак-Кенна расплылся в лучезарной улыбке. Сделал шаг в сторону пикапа.
– Руки прочь от моей дамы, Дружок, - предупредил я.
– Кстати, что за бедолагу разнимает на составные части Ренненкампф?
– Нальди, сейсмографа... Ох, и голова! Может уловить и записать бурчание в голодном животе по ту сторону Скалистых гор. Усеял приборами все отроги в радиусе двухсот миль! И втолковывает Ренненкампфу...
– Пытался втолковать, - ядовито заметил я.
– Да, пытался... Что при эдакой погоде и мечтать нечего об испытаниях. Он отправится вместе с нами, в бункер.
– С вами? Кто же вы?
Дружок поколебался, бросил на меня испытующий взгляд, но природная болтливость возобладала.
– Мы, - промолвил он, почти заметно раздуваясь от гордости, - знаменитые журналисты и обозреватели, удостоенные особого доверия за честность и любовь к отечеству. Мало быть просто хорошим репортером, нужно еще доказать, что прабабушка твоя ни разу не болтала в лондонском ресторане с наклюкавшимся Карлом Марксом.
Он мотнул головой в сторону мотеля.
– Там еще чертова куча выдающихся ученых. Отогреваются, млеют... Еще есть сенаторы и конгрессмены. И попробуй, скажи, будто не знаешь, чего ради сыр-бор загорелся!
– Догадываюсь, - ухмыльнулся я.
– А уж охраны сюда пригнали! С наибольшущей буквы "О", между прочим! Высморкаешься, выбросишь салфетку - и тотчас несется ищейка. Подбирает, разворачивает, убеждается: в бумажке - простые сопли, никаких шпионских записок. Все. Остаешься вне подозрений. До следующего чиха, разумеется...