Усобники
Шрифт:
Значит, в том, что Андрей сел великим князем Владимирским, и его, боярина, вина…
Настал час, когда Даниил разобрался в Андрее, да поздно. А тот укоренился во власти, опору в татарах сыскал, орде дорогу на Русь сам показывает…
На крыльце княжеских хором Стодол столкнулся с епископом. Илиан благословил боярина. На немой вопрос поднял перст:
– Всё в Его воле!
Сник Стодол, а епископ продолжал:
– Уповая на Господа, хорошо бы доставить князю врача, какой мудростью Гиппократа наделён.
– Где есть такой, владыка?
– От митрополита Максима слышал: в Киеве живёт старый Авраам, по знаниям всех врачевателей превзошёл. Звал его митрополит во Владимир, да Авраам отказался, говорил: «Из земли иудейской в молодые лета в стольный град Киев подался, тут, в лавре Печерской, и смерти дождусь».
Встрепенулся боярин, сказал решительно:
– Я, владыка, сам за тем Авраамом отправлюсь. Ежели не умолю врачевателя, силой доставлю.
С моря Балтийского, с земель варяжских наплывали на Русь иссиня-чёрные тучи. Они кучились, гремели, раскалывали молниями небо. При каждой вспышке Дарья крестилась, при раскатах грома вздрагивала.
– Ненастье-то, ненастье! — шептала она и ещё теснее прижимала к себе Марьюшку.
Олекса успел вернуться до дождя. Едва вступил в горницу, как хлынуло стеной, ударило потоком но тесовой крыше, будто небо опрокинулось. В горнице потемнело, словно настала ночь.
– Погода-то не на шутку разыгралась, — сказал Олекса, обнимая жену и дочь.
– Всю неделю парило, — заметила Дарья, — вот и напарило. Поди, оголодал?
– Повременим, авось распогодится.
– Не похоже.
– Есть неохота, сыт от утра.
Олекса потеребил Марьюшкины волосы:
– Густы… Не по дням, по часам растёшь, Марьюшка, эвон, уже выше стола. Где же жениха искать, может, в странах заморских? Сколь раз тебя о том спрашиваю!
Рассмеялся, довольный своей шуткой.
Обедать сели, когда дождь начал униматься. Дарья выставила миску со щучьей ухой, кислые овсяные блины, кувшин с холодным молоком из подполья. Олекса хлебал уху, обсасывал рыбьи кости, припал к блинам. Наконец обронил:
– Убери, Дарьюшка, сам не оторвусь.
Обед запил молоком, губы отёр и на Дарью посмотрел так, что она враз поняла:
– Говори, чего на душе таишь, чай, от меня не схоронишь.
– В Киев еду я, Дарьюшка, с боярином Стодолом за лекарем для князя.
Дарья опустилась на лавку, обняла Олексу:
– На судьбу свою в кой раз плачусь, дорога-то дальняя, всякое таит. Мы с Марьюшкой тебя дожидаться будем, ты лишь себя побереги.
Киев — мать городов русских — красовался на холмах днепровского правобережья. С весны и до первых заморозков, когда осыпается лист, Киев утопал в зелени. Здесь, в стольном городе, жили первые великие князья Киевской Руси. К стенам этого города накатывались из Дикой степи печенежские и половецкие орды. И тогда горели Подол и всё вокруг, бились в смертельной схватке с недругами княжеские дружины и киевский люд. Роем летели на город огненные стрелы, и стучал таран: огромное бревно било по Золотым воротам.
Устоял Киев, отражая частые приступы. Водили великие князья в степь свои дружины, карали ордынцев.
То, что не удалось сделать печенежским и половецким ханам, исполнил хан Батый, великий внук Чингиса и сам не менее великий — основатель Золотой Орды, потрясатель вселенной. Карающим языческим мечом прошлась татаро-монгольская орда по землям славян, и никто не ведал, где остановят своих скакунов воины Батыя. А он, идя на Европу, овладел Киевом, пожёг и разрушил город, а возвращаясь в низовья Волги, довершил начатое.
С той поры много киевского люда ушло в Северо-Восточную, Залесскую Русь, а Киеву уже не суждено было именоваться стольным городом…
Когда боярин Стодол с гриднями и обозом, груженным дарами для Киево-Печерского монастыря, подъехал к Киеву, город ещё не восстановил былую красоту: множество сожжённых строений, разрушенных подворий заросло кустарником и бурьяном, поруганные храмы не радовали мрежним благолепием.
Вот и конец нашего пути, — сказал Стодол Олексе, переводившему удивлённые глаза с города на широкую днепровскую речную гладь. — Видишь те купола — то собор Святой Софии, — продолжал боярин. — Там и гора, дворцы киевских именитых людей, палаты княжеские. Они ещё от времён великого князя Владимира, крестившего языческую Русь… А эвон перевоз. Сейчас переправимся на тот берег и немедля подадимся в лавру — бить челом игумену и всей монастырской братии, дабы помогли сломить упорство лекаря Авраама… Нам, Олекса, домой, в Москву, поспешать надобно, княжеская хворь не ждёт.
Гридин с боярином согласен: князь Даниил сдал, редкие сутки болезнь не прихватывает его. Но Олекса молод, и мысли его далеки от болезней, он о домашнем думает, Марьюшку вспоминает, Дарью. Конец недели, и она, верно, завела тесто на пироги, завтра, в воскресный день, с пылу с жару, горячие на торг понесёт…
Конские копыта простучали по наведённому мосту, протарахтели колеса телег. Вниз, к пристани, спускался важный ордынец в сопровождении нескольких татар. Сто дол не намеревался уступать дорогу, да увидел на халате ордынца ханскую медную пластину: не покорившийся ей считался ханским ослушником и приговаривался к смерти. Боярин поднялся в стременах, повернулся к гридням:
– Посторонитесь!
Проехали ордынцы, а московиты продолжили свой путь. Спустя некоторое время кто-то из гридней обронил:
– В сабли бы их.
Стодол сердито прикрикнул:
– Того ли ради в Киев явился? Ещё, может, доведётся удаль выказать, Аника-воин.
Вот ремесленный и торговый Подол: пустынные улицы, редко ударяли молоты кузнецов.
Стодола такая тишина удивила:
– Отроком довелось мне увидеть Киев, когда на Подоле от звона железа уши закладывало, а в многолюдстве конь с трудом дорогу прокладывал. — И протянул печально: — Эвон, как Русь разорили!
Оставшуюся дорогу боярин промолчал, да и лавра показалась…
– А Даниил, княже, не жилец, — хихикнул боярин Ерёма.
Они ехали на княжескую тоню, что в верховьях Клязьмы. Дорога шла берегом. Местами лес подступал близко к реке. Казалось, ещё немного — и деревья ступят в воду.
Князь Андрей Александрович брови поднял:
– Что так?
– Грудная болезнь душит Даниила. Стодола в Киев за лекарем отправил.
– То алчность задушила Даниила. Переяславлем подавился…