Чтение онлайн

Чем ближе подступали дружины к Новгороду, тем чаще останавливались на привалы. Оттепель затрудняла дороги. У князя Дмитрия даже мысль родилась: а не воротить ли дружины? Но тут прискакал из авангарда гонец, возвестил:

– Новгород открылся, монастыри и деревеньки завиднелись!

Дружины подошли к Новгороду, расположились под стенами. По Волхову охватили город. Вооружённые новгородцы взошли на стены, готовились отразить дружины Дмитрия. Удивлялись:

– Аль мы недруги, чтоб нас осаждать?

– Диво-то какое — Русь на Русь ополчилась!

– А на самих панцири зеркалами поблескивают.

Князь Дмитрий тем часом объехал город, спросил воеводу:

– По силам ли нам город взять? Аль измором?

– Коли сомневаешься, чего ради в эту землю шли?

– То так.

– Надобно стрелы калёные пустить!

– Подождём, может, миром урядимся?

Дни начинались с колокольного перезвона. Заводили в Святой Софии, подхватывали в монастырях, за городскими стенами. В первый же день гридни из младшей княжеской дружины поставили Дмитрию шатёр. Ждали послов новгородских. Лишь на третий день открылись Половецкие городские ворота и выехала колымага архиепископа. С помощью монахов вылез Киприян. Дмитрий подошёл под благословение. Архиепископ спросил сурово:

– Почто ты, князь, войско на Новгород навёл? Я ли не молил тебя? Тебе бы Русь беречь!

– Прости, владыка, но я ли Русь разоряю? Не пора ли Новгороду припомнить, что он не вольный город Брюгге, а искони русский, и ему надлежит повиноваться великому князю?

Смолк Дмитрий. Киприян заговорил снова:

– Новгородцы вольны в выборе князя, и коли тебе память не изменяет, и отца твоего звали. Ты на Шелони с посольством говорил и думал, что новгородцев на колени поставил? Ан нет. И коли ты станешь разорять наши земли, Новгород за себя постоит. Уводи, князь, дружины, не вводи новгородцев во искушение…

Возвратился архиепископ в город, а великий князь развернул дружины вокруг Новгорода и велел изготовиться. А сам дозоры что ни ночь объезжал — проверял, не замышляют ли чего новгородцы.

Однако всё было тихо. Новгородцы жили прежними устоями: с утра звонили колокола по церквям, звенели молоты в кузницах, и ратники со стен не задирали дружинников.

Дмитрий жаловался Ростиславу:

– Я ожидал, что Новгород откроет ворота и не станет оказывать сопротивление. Но сейчас вижу, новгородцы настроены решительно. Они подготовились к длительной осаде. У них хорошие запасы, чего нет у нас.

Созвал Дмитрий воевод. Собрались в шатре великого князя. Дмитрий заглянул каждому в глаза:

– Что скажете, воеводы, стоять ли нам тут, измором ли брать?

– Великий князь, — заявил воевода Георгий, — ростовская дружина не готова зимовать здесь.

– Уходить нам надобно, — поддержали ростовского воеводу другие.

Дмитрий нахмурился:

– На длительную осаду и я расчёт не держал. В таком разе, воеводы, готовьте дружины, уводите гридней по удельным княжествам.

Изба тиуна Онцифера — на земле боярина Прова. Сам боярин в дружине великого князя числится, потому Онциферу воля, он сам себе во всём хозяин.

Просторную избу-пятистенку срубили тиуну смерды, покрыли не соломой — тёсом. И хозяйство у него крепкое: лошадь, две коровы и птица всякая. А жены у Онцифера нет, во всём мать управлялась, когда жива была. Вот и привёл тиун к себе в избу Аксинью, а Будыя поселил на подворье боярина, пока недоимки за ними числятся. Холопом кабальным стал Будый.

Показал Онцифер Аксинье хозяйство, заметил:

– Не в бедности жить будешь, как у Будыя, в сытости…

Темень ещё, а Аксинья уже коров доит, хлев чистит. Сена из стога надёргает, в ясли заложит и птице зерна засыплет. Онцифер тем часом коня выведет, напоит и в телегу впряжёт. А умащиваясь, непременно Аксинью ущипнёт:

– Эк, вроде теля: кто погладит, того и полижет.

Не раз Аксинья Будыя добром вспоминала: тот жену жалел, от трудной работы берег, а у Онцифера нет к ней жалости. Ещё и ночами досаждал. Ко всему попрекнёт:

– Я тебя, Аксинья, из нужды взял!

Сколько бы терпеть Аксинье, не случись чуда. Не углядели на боярском подворье за кабальным холопом: выждав время, когда псы лютые к Будыю привыкли, он и объявился у избы Онцифера. Прокрался к оконцу, прислушался. Тихо. Вдруг услышал голос Онцифера на сеновале.

Тихо ступая, подошёл Будый, затаился. Вскоре тиун с сеновала спустился, промолвил со смешком:

– Хороша, ух как хороша телка.

Тут Будый и подстерёг его. Один взмах — и обушок топора опустился на голову Онцифера.

– Аксинья, Аксинья! — позвал Будый. — Бежим!

Собрались наспех, и ушли в края глухие, где жил народ тихий, обид никому не чинивший, — мещера…

От новгородского похода затихла на время удельная Русь, и даже братья Невские помирились. Не стал городецкий князь требовать себе великого княжения.

Однако Дмитрий не верил, что наступил конец распрям, знал, браг Андрей не угомонится. А как хотелось переяславскому князю тишины и покоя…

Великий князь Дмитрий ехал из Владимира в Переяславль-Залесский и был уже на половине пути, как вдруг заметил несколько берёзок, стоявших обочь дороги. Они напомнили ему, что если взять отсюда к лесу и чуть углубиться, то выедешь на ту поляну, где живёт бортник Ермолай, у которого князь отдыхал, возвращаясь из Ростова.

Велев воеводе следовать по переяславской дороге, Дмитрий с отроком свернул к лесу. Захотелось ему увидеть старого пасечника, услышать, как спокойно гудят пчелы, и посидеть у одноногого столика. Дмитрий не знал, о чём они с Ермолаем будут говорить, но его потянуло на эту встречу. А может, решил князь посетовать на тоску, какая уже со смерти Апраксии гнетёт его?