Усобники
Шрифт:
– Эй, ребята, девки копорьевские каковы? Сладки, небось?
– Медовые!
– Мордатые, глазки узкие!
– Только ли?
– А чисты?
– С дымком чумным.
– Дак мы их в бане попарим! С веничком!
– Гы! Коли так!..
Великий князь Дмитрий сказал воеводе удовлетворённо:
– Вот и добрались мы, Ростислав, до края озёрного!
– Сколь же лет не бывали мы в Копорье?
– Да с той поры, как посылал нас князь Александр Ярославич оборонять этот край от свеев.
– Давно то было! Долго ли ноне пребывать здесь?
Дмитрий не ответил.
Земля слухами полнится…
Даже в краю озёрном, где деревню от деревни версты отделяют и всё больше деревеньки-однодворки, неслось известие: из Новгорода князь с дружиной недоимки собирает.
Лопарям такие слухи в удивление. «Мы, — говорят, — татарам выход платили, их переписчики всё взяли. Что князь Новгородский хочет?»
Дни для княжеской дружины настали суетные. В метель и непогоду распахивались ворота копорьевского острожка [9] и выезжали на розвальнях гридни. По однодворкам, по дальним чумам рыскали дружинники, отбирали гривны и меха. Слух о бесчинствах гридней разносился по всему озёрному краю.
9
Острожек — город, селение, обнесенные деревянной стеной, служившие укрепленными пунктами.
Полнился санный поезд. Грузили дружинники мешки кожаные, увязывали в дальнюю дорогу.
В один из вечеров, когда Дмитрий отдыхал, явился к нему тиун Самсон и, едва переступив порог, огорошил князя:
– Княже, Филька, сын Олексы, в чуме лопаря Урхо сблудил с его дочерью. Старик жалобу принёс.
Дмитрий нахмурился, по столешнице пристукнул:
– Из молодых Филипп, да ранний. Где он ноне?
– Суда твоего ждёт, княже.
– Признал ли он свою вину?
– Виновен, княже.
– Коли виновен, высеки его, Самсон, — другим в поучение.
Били Фильку под общий хохот гридней. Один отрок [10] держал Филиппа за ноги, другой — за руки, а тиун хлестал по оголённой спине прутом из тальника, приговаривая:
– Не срами имени княжьего дружинника.
А гридни потешаются:
– Мордата ли девка, Фалька?
– Мазана ли мёдом?
Досчитав до десяти, тиун отбросил прут:
– По первости хватит, а ещё в блуде замечен будешь — вдвойне розог изведаешь.
10
Отрок — член младшей дружины князя в Древней Руси, прислужник; мальчик-подросток в возрасте между ребенком и юношей.
Филипп зубами скрипел, когда били. Не сказать, чтобы больно ему, а срамно. Да и было бы за что: разве лопарка девка?
А Самсон своё:
– Это тебе, Филька, не с ушкуйниками бродяжить, а в дружине служить.
Из Ладоги пришёл в Копорье псковский князь Довмонт с десятком гридней. Втянулся санный поезд в городские ворот гридни разместились на посаде, а обоз поставили неподалёку от избы копорьевского воеводы.
Угрюмый, средних лет, Довмонт, с бородой и волосами, уже подернутыми сединой, долго следил за тем, как бережно подгоняли розвальни, выставляли охрану.
Тиун великого князя Самсон загодя расстарался. Ради встречи пива на мёду настояли, гридни не одного оленя освежевали, жарили на угольях. В печах, дышащих огнём, кашу гречневую варили, хлебы пекли.
Весело пировали в Копорье. За сосновыми столами в просторных сенях, хоть и тесно, уселись гридни, а в торце — воевода Ростислав и копорьевский посадник. Гул и гомон за столами.
А князь Дмитрий с Довмонтом, уединившись в соседней горницe, вели разговор с глазу на глаз.
– Я, князь, с превеликим трудом на Ладоге дань собирал. По дальним чумам и то упирались, на счётчиков ордынских ссылались, — говорил Довмонт. — Да и мыслимо ли, чтоб в кои лета на Руси дважды в год выход брали? Аль не донесли нам летописцы, что постигло киевского князя Игоря, когда он попытался во второй раз остричь древлян? Меж двух сосенок за ноги повесили и пополам тело разорвали.
– Нам ли о том вспоминать, — согласно кивнул Дмитрий. — Но мы брали недоимки, какие за лопарями числились.
– Ох, князь, не верю я в эти недоимки. Обманули нас новгородцы.
– То так. В их коварстве я только в Копорье убедился. И посадник новгородский, и тысяцкий — бояре с хитростью, им лишь бы скотницу пополнить.
– Вот и призвали они тебя, великий князь.
– Они и отца моего при беде в подмогу звали. Однако Невский их хитрости видел.
– Да уж чего там, он бояр и людей именитых, бывало, не миловал. А уж недругов карал без жалости.
Нахмурился Дмитрий, заговорил не сразу, речь повёл медленно:
– Шестнадцать лет Василию было, как отец в поруб [11] его кинул. А всё по вине боярства новгородского. Разливались: «Ты, Василий Александрович, наш князь — Великого Новгорода, и тебя мы чтим. Пускай отец твой, Невский, во Владимире перед ордынцами спину гнёт. Не станем платить дань Орде. Коли чего, Новгород за себя постоять готов». А Василий по молодости и под хмелем гордо вознёсся, выше отца, Александра Ярославича, себя возомнил. За то и поплатился.
11
Поруб — погреб, темница.
Да уж так. На злое дело новгородцы его подбивали — послов ордынских перебить. Но Александр Ярославич измену разоблачил и на вече сказывал: «Василий — сын мой и передо мной ответ понесёт. А за то, что замыслил от Руси отколоться и княжество Владимирское и иные па разграбление татарам подставить, я судом Божьим его сужу…»
Выпили по чаше пива, принялись жевать варёное мясо. Гридин внёс жбан с квасом, разлил по серебряным чашам. Следом подали деревянную доску с большими кусками жареного дикого вепря.
Довмонт кивнул:
– Поди, копорьевцы расстарались.
– Лопари на лёжке подняли. — Дмитрий пригладил бороду. — А о новгородцах ты, Довмонт, истину изрёк. Хоть новгородцы и говорят, Псков-де младший брат Новгорода, но тем словам надо ли веру давать?
Словно вспоминая прежний разговор, Довмонт промолвил:
– Помню, давно то было, Невский ослушников сурово казнил, не миловал бояр новгородских, какие сына его Василия подбивали не повиноваться и отца не чтить.
– Да уж то так. Носы им резали и очи выкалывали, — кивнул великий князь и чашу взял. — Выпьем, Довмонт, за мудрость отца моего, Александра Ярославича.