Чтение онлайн

Они тысячу раз могли разбиться, попасть в газету: машина, вскрытая, словно консервная банка, а внизу — фотографии с удостоверений личности.

Вито подумал о своем удостоверении личности. Безусый шестнадцатилетний парень. Ирокез на голове, дебильное лицо. Совсем еще мальчишка.

Надо бы сделать новое фото в автоматической кабинке и новое удостоверение. Теперь он совершеннолетний. Можно уйти из дома, сесть за решетку.

Никто не подходил к девушке, сидевшей в углу замусоренной площадки, и Вито также не думал об этом всерьез. Девушка выглядела отталкивающе. Она даже не казалась грустной. Она казалась черным фонтаном, и смысл ее существования заключался лишь в том, чтобы сидеть в углу и плакать. Жалости к себе девушка не вызывала. Пожалуй, ее можно было бы взять за плечи и вышвырнуть с площадки: она продолжила бы плакать под олеандром с тем же выражением на лице. Дома ее подушка, конечно же, будет перепачкана тушью и черными, горькими слезами. Потом она примет душ, вложит в трусики прокладку, пойдет в школу, сядет за парту, будет двигаться подобно водоросли. И стоит ей найти на дискотеке какую-нибудь табуретку, как она снова расплачется без всяких причин, потому что делает это всегда, потому что это ее способ разговаривать, или уединяться, или привлекать к себе внимание. Из такой уж она породы. Но какая разница, эта девушка или другая? Например, та, высокая, которая хохочет? Стоит ей появиться на дискотеке, как она принимается хохотать — может, из-за своих белых зубов, которые фосфоресцируют в меняющемся свете. Все танцуют. Всем все равно. Ты прижимаешь к себе одно тело, потом другое, третье. Попытка жить. Делать снова и снова то, что ты умеешь. Выбросить из себя эмоции, словно сильный град. Словно они вовсе не твои. Ты лишь примеряешь их к себе, танцуя с другими. Ты лишь физиономия, по которой хлещет град и бродит меняющийся свет.

Затем — как это случилось? — он поцеловал ту толстушку, ощущая ее мокрый язык, пахнущий непонятно чем. И завяз в этом горячем болоте.

Вито смотрит на мучнистый, слепой горизонт, на пляж, куда море выплюнуло всякий хлам. Сейчас оно серебристое, точно монета, и кажется большой крышкой.

Через море — туда и обратно — вот история его семьи.

Анджелина рассказывала, как их выгоняли, приставив винтовочное дуло к спине. Привычная жизнь среди арабов, разломанная на куски: пляж Сульфуреи, тутовое дерево в Шара-Дерна, школа «Рома», закадычные друзья.

Однажды утром все это сгинуло в порыве бури.

Разбитая жизнь — вот история его матери.

Его мать знает, что такое возвращаться назад через море.

Как перелетные птицы.

Анджелина рассказывала ему, что птицы откладывают яйца в хорошо защищенном месте. Но наши яйца были раздавлены. Наши дома пришлось уместить в чемоданы. Пришлось покинуть родную скорлупу, чтобы спастись.

Позади осталось белье на веревке. Кто-то его поджег. Рубашки, объятые пламенем. Солдаты в красных беретах среди эвкалиптов, орущие: «Руми!» — «Итальянцы!» — и плюющие на землю.

Анджелина вспоминала об одном из них: он ударил железным прутом по бидону, где плавили воск. Смуглый, но голубоглазый, со светлыми волосами, которые выглядели чуть ли не крашеными. Сын насилия.

Сама она еще ничего не знала о том насилии. Кое-что открылось лишь позднее, когда ей стало известно про изнасилования, когда она увидела фотографии братских могил, вырытых в песке, и повешенных бедуинов.

В 1970 году Анджелине было одиннадцать. Она ходила в шестой класс.

Вопли, очереди перед министерствами, перед консульством. Разрешение на выдачу репатриационной визы. Свидетельство о бедности. Все бесцельно скитаются по городу, прилипают к стенам, точно ящерицы, чтобы получить порцию ежедневно приходящих новостей. Никто больше не входит в касбу… жалюзи на всех лавках спущены… и еще эти двое противных мужчин, один — с мокрыми лиловыми губами, другой — посмуглее, в «альфа-ромео», которая остановилась в итальянском районе, рядом с домами и лавками, которые вскорости будут отняты у владельцев.

Анджелина помнит ночь, когда ей делали прививку против холеры. Она цеплялась за халат матери, лицо у той было бледным, как свеча. Воистину цвет безмолвия.

Зачем им всем вводили эту вакцину, привезенную из Италии? С какой целью? Всех кололи одним и тем же шприцем. К счастью, это осталось без последствий.

Рассказывая об этом сыну, она обнажила руку и показала, куда именно вошла игла.

Вито делал записи для своего выпускного сочинения.

— Мама, я не могу вставить туда все…

— Тогда зачем столько спрашивать?

В ту ночь Анджелина узнала, что такое война. Не осталось ни одного уголка, где можно было бы почувствовать себя в безопасности. Ощущение пустоты и ограбленности. Стоит лишь сделать шаг за кордон, стоит лишь поглядеть куда не надо, стоит лишь слегка пошатнуться… За пределами очереди — бездна. Арабы в военной форме пристально глядят на то, как ты дрожишь.

Санта поддерживала Анджелину, чтобы та стояла прямо, и крепко, до боли, сжимала ей руку. Сердце билось, как барабан. Анджелине было страшно оттого, что сердцебиение никак не прекращалось. Казалось, все слышат стук в ее груди. Это было уже не сердце, а молот, которым стучат медники на базаре. Ночь вокруг горела черным огнем. Все, что было дружелюбным и тихим, теперь таило угрозу: стены индийских фиг, верхушки минаретов. Анджелина вспомнила о резне в Шара-Шате: они проходили ее в школе. Совсем молоденькие берсальеры, которых Италия из тщеславия отправила на колониальную войну, спокойно вошли в город, безмолвный и белый, как рождественский вертеп. Триполи взяли без труда, арабы, казалось, покорились своей судьбе и ушли в пустыню. Врагами были турки. Загадочные оклики вроде птичьих криков, тени в тюрбанах, ловко нападающие во мраке, словно скорпионы. Фронт без линии фронта, фронт везде. С одной стороны — лабиринт оазисов, с другой — дыхание Сахары. Кое-кто из берсальеров решил искать спасения на близлежащем кладбище Ребаб. Погибло шестьсот человек: с перерезанным горлом, со следами истязаний, распятые, точно пугала. Это случилось октябрьским вечером 1911 года.

Ответ итальянцев был страшным: жителей Менши выкинули из их глиняных домов, деревни в оазисах сожгли, тысячи человек расстреляли, выживших отвезли на островки Тремити, Устика и Понца.

Теперь ненависть вернулась, ничуть не потеряв в силе.

То была революция бедуинов Сирта, у которых военная форма скрывала шрамы, оставшиеся от колониальной войны.

По всему городу пылали костры из книг на европейских языках, книг нечестивых авторов, продажных империалистов.

Тальяны — убийцы! Тальяны — вон!

Анджелина протягивает руку, чтобы ей сделали укол. Она не издает ни звука. Показывается капля крови. Дурацкая капля крови.

Они оставили дом, кровати, свечную мастерскую. Ключи от «фольксвагена-жука» Антонио повесил на приборную панель. Он хотел выбросить их в песок, но потом передумал. На этой машине они по выходным ездили на раскопки Лептис-Магны, где ели булочки у головы Медузы, купались в море.

Им пришлось пешком идти до порта. Там они ждали несколько долгих часов, а потом их обыскали, как преступников.

Арабские подруги Анджелины расцарапали себе лица в знак скорби, как делали только на похоронах.

Они вместе играли в классики и в «Море волнуется раз» на каменном тротуаре перед свечной мастерской.

Ма sha’ Allah. Да сохранит тебя Господь.

Вито смотрит на море.

Анджелина рассказала ему про подушку, которую прижимала к своей груди, стоя на причале. Гладкая подушечка красно-розового цвета, расшитая золотыми нитями. Подарок ее друга Али. Того худого паренька, высокого не по годам, с прилизанными блестящими волосами, иссиня-черными, разделенными пробором. Когда они шли поплавать, он снимал очки и заворачивал их в майку. Анджелина поднимала пальцы: Сколько? Али издалека не видел почти ничего и всегда ошибался. Обидчивый по характеру, он злился, но не подавал виду. Али плавал как рыба и часто погружался в воду, надолго зависая у самого дна. Анджелина каждый раз боялась, что он утонул, и всматривалась в даль. Тот показывался над гладью моря неожиданно: отталкивался от песчаного дна и выскакивал, точно дельфин.

Сын пчеловода Газела, Али приезжал с отцом, сидя на черном драном сиденье красного «форда». Они привозили не только воск, но и клетки с курами, корзины яиц. Али носил полосатую кепку и толстые очки, а в руке всегда держал книгу.

Однажды они взяли с собой Анджелину, чтобы показать ей пчелиные ульи. В первый раз она поехала на красном «форде» — в берберскую деревню, вдоль римских руин. Али выдал Анджелине экипировку — длинный металлический фартук и сетку на лицо, — а сам, наоборот, разделся: снял очки и оголился до пояса. Пчелы облепили его: Али со своими длинными руками стоял, словно каменный, напоминая туарегское чучело. Пчелы жужжали прямо у него на теле, но он, казалось, не чувствовал ничего, даже щекотки. Али не отводил глаз от Анджелины. То был воистину взгляд зверя, которого донимают зверьки помельче, отрешенный и бесконечно печальный. А может, просто сосредоточенный. Анджелина раскрыла ладонь. «Сколько пальцев?» Али не мог ни говорить, ни смеяться. Рот его напоминал незатянувшуюся рану. А она все поднимала и опускала пальцы: Сколько теперь? Ее раздражало, что Али во всем превосходит ее, что в нем столько упрямой смелости. Тот ответил: Шесть — и угадал. Возможно, ему помог страх. Но тут в рот Али залетела пчела и ужалила его в горло. Его черные, печальные глаза принялись наполняться слезами и расширяться, во взгляде появилось отчаяние. Казалось, он просит помощи всем своим существом. Он не должен был кашлять, не должен был двигаться. Но горло все вздувалось. Али начал тяжело дышать и как-то странно хрипеть. Похоже, он был близок к обмороку. Пчелы становились все более беспокойными и шумными. Если бы его укусила только половина насекомых, Али тут же умер бы. Ноги его подкашивались. Анджелина в ужасе попятилась назад.