Чтение онлайн

Эй, паренек, мне тоже это знакомо. Это называется: ты влип, приятель. Вляпался, воткнулся. Японские сказочки в вольном изложении обрусевшего Хайяо заканчиваются одной фразой: «Желаю счастья, желаю счастья!» Похоже, это не твой случай.

Примерно так думаю я, вяло наблюдая, как ревность заплевывает монитор. Речь в письмах идет о Тинатин, ни о ком другом. Сначала Макс Ларин, теперь еще и этот фотограф, везде я нахожу следы девушки, в которую отчаянно влюблен. Письмо, только что прочитанное мной, – последнее. Последнее по времени из всех, находящихся в папке. Я никогда не был в Альпах, но что-то о них слыхал.

И совсем недавно.

Марго не упоминала об Альпах, с барменом в «Че..» мы говорили лишь о собаках, достоинствах меню и латиноамериканских выбрыках субкоманданте, что еще? «Че посещает публичный дом в Катманду, Непал», но Непал – это Гималаи, никак не Альпы. Совершенно машинально я щелкаю на папку «Илья. Работы».

«Стокгольм».

«Нормандия».

«Самарканд. Гур-Эмир».

«Суздаль. Ростов Великий».

«Микрокосмос».

Еще какая-то географическая срань, на которую не стоит тратить время. Что может поведать миру о Стокгольме фотограф с русским именем Илья? Несколько точек – на них топчутся все, кому не лень, несколько ракурсов, затертых до дыр объективами таких вот фотоподвижников.

Программа просмотра изображений и факсов.

Изображений, вот-вот, именно.

Неплохо, совсем неплохо. И даже чувственно. Труп на асфальте, под головой – растекшееся темное пятно, вполне интернациональное. И труп тоже интернациональный – белый мужчина без каких-либо отличительных особенностей, если не считать пятна. Оно бликует, в нем отражаются вечерние огни, два отморозка – вот что я вижу перед собой. Один отморозок не постеснялся прислать душещипательный снимок, вторая не постеснялась сохранить эту дрянь в своем компьютере. «Отморозки» в данном случае – лишь первое подвернувшееся слово, я не осуждаю ни Август, ни Фотографа, да и с чего мне их осуждать после всего случившегося со мной? С тем же успехом я мог назвать их папарацци, или любителями абсента, или любителями езды на оленях; остальные фотографии в папке «Стокгольм» – бросовая пейзажная лирика, они даже хуже, чем урбанистические экзерсисы Август, развешанные по стенам. Но для путеводителя сойдет.

Стоп.

Эту фотографию я уже видел. И тоже совсем недавно.

Фронтон какой-то лавки – то ли бакалейной, то ли чайной, вьющиеся растения в кадках, выставленные на улицу, на переднем плане – велосипед: краска на раме облупилась, сквозь нее проступает ржавчина.

Так и есть. Снимок в рамке, он стоял на каминной полке в квартире Жан-Луи. Я вспоминаю фотографию, а следом за ней и имя фотографа, о котором мы говорили с Лу и который был знаком с Тинатин. Илья. Илья Макаров.

И.М.

. Это его инициалы. Илья Макаров, никаких сомнений. Жан-Луи сказал мне тогда, что Илья Макаров погиб в Альпах, его накрыло лавиной или что-то в этом роде, «только сейчас мне пришло в голову, что я второй день в Альпах», на какой по счету день он погиб? – на третий, на четвертый? Скорее всего, последнее письмо в папке и вправду оказалось последним.

На то, чтобы просмотреть все, времени у меня не хватит, наяды рано или поздно выскользнут из ванной, и мне бы не хотелось, чтобы они меня застукали. Но и расставаться с папкой «Last temptation» тоже нет никакого желания. Задачка для первоклассника, справиться с ней не составит труда, нужно лишь найти подходящий носитель.

Чего только нет у Август в ящиках письменного стола!..

Несколько портсигаров, настоящая гаванская сигара в футляре, бумаги, снова бумаги, ворох авиабилетов, леденцы с налипшими на них табачными крошками, носки, пара шелковых трусиков, степлеры, детский крем в тюбике, канцелярские кнопки, карманная Библия, карманный Коран, брелки из магазинов дьюти-фри, бутылочки со спиртным, прихваченные из гостиничных номеров; индийские благовония, китайские благовония, нефритовые четки, нефритовая черепаха, рыбешка из оникса, прокладки, тампоны, фотопленка, уйма фотопленки; бензин для зажигалок «Zippo», табак для кальянов, несколько купюр – долларовых и евро, монеты: круглые, квадратные, монеты-многогранники и монеты с дыркой посередине, шахматные фигурки – ферзь и ладья, дорожная карта Европы, солнцезащитные очки со сломанной дужкой, еще одни – абсолютно целые, засушенный кленовый лист. Нефритовые четки наверняка были подарены Август в честь начала какого-нибудь очередного романа, а рыбешка из оникса – возвращена в честь его окончания. Что вообще думает Август о любви? На что похожа любовь в представлении Август? На карманную Библию или на пару шелковых трусиков? На дорожную карту Европы или на монету с дыркой посередине? Или на все содержимое ящиков письменного стола сразу? От любви можно избавиться, побрившись наголо, а то, что отрастет, – будет уже новой любовью…

Дискеты и диски.

Как раз то, что мне нужно. Их много, очень много, «как у дурака махорки», сказал бы Пи. «Как у сенегальца гашиша», сказал бы Великий Гатри. Если я одолжу у Август один из дисков, вряд ли она заметит это. Конечно, я обошелся бы и дискетой, но есть немаленькая вероятность, что «Last temptation» не влезет на одну дискету целиком.

Чистым оказывается третий по счету диск, и я перекачиваю на него все содержимое папки «последнее искушение».

Готово.

Теперь остается главное – пристроить диск, чтобы он не бросался в глаза. В заднем кармане джинсов он не поместится, в нагрудном кармане рубахи – тоже, к тому же все уже занято мелочевкой покойного Макса Ларина, остаются шмотки Лоры, но и здесь выбор невелик: легкая куртка, висящая в прихожей, и рюкзак, он стоит там же.

Я выбираю рюкзак.

Чтобы для него добраться, мне придется выйти в коридор.

…Дверь в ванную распахнута настежь – это первое, что я вижу. Второе: две проклятые эксгибиционистки, сидящие в джакузи друг против друга. Зрелище, которое заставляет трепетать мои ноздри, хотя все выглядит благопристойно и даже целомудренно, и Лора, и Август, кажутся моложе своих лет (и хрен их знает, сколько на самом деле им лет) – две школьницы в жаркий полдень на исходе лета или две сестры-близняшки. Но если бы у Лоры была кошка, она назвала бы ее пошлым именем Джейн. А если бы у Август была кошка, она назвала бы ее претенциозным именем Ван-Гог.

Вот и вся разница.

Они смотрят на меня одинаково прозрачными глазами. Их легко представить путешествующими вдвоем – летняя поездка к морю, зимняя поездка в горы, лишний повод, чтобы наврать о себе с три короба, о себе и о своих прошлых связях, и о будущих, которые легко выдать за прошлые. Лишний повод, чтобы совершить кучу глупостей, на пару совратить горничную в гостинице, украсть комплект простыней, подвернуть лодыжку и расстаться, чтобы никогда не встретиться вновь.

– Привет, – говорит Август.

– Присоединяйся, милый, – говорит Лора.

– Я, пожалуй, воздержусь, – говорю я. – Не будем превращать эротику в порнографию.

– А он не такое чмо, каким показался мне вначале, – смеется Август.

– Первое впечатление – самое верное, – смеется Лора.

Первое впечатление от Лоры и Август, наполовину скрытых бортиками джакузи: обе они брюнетки, хотя поначалу ежик на голове Август показался мне белесым. Как и у всех брюнеток, их ключицы выглядят целеустремленными, груди заносчивыми, а соски – амбициозными. Спать с брюнетками – сущее наказание, об этом я знаю из прошлого опыта, они не просто трахаются с тобой – они руководят процессом, они избегают слова «любовь», что роднит их с мужчинами, и упирают на междометия, что роднит их с портовыми докерами, впрочем, портовые докеры – тоже мужчины. Брюнетки даже во сне остаются сами собой, их сны реальны, как запах пота, и так же резки, никакой расплывчатости; воздушный змей не поднимет человека, никто не выиграет у однорукого бандита миллион, в револьвере шесть пуль, мать Иисуса звали Мария – брюнетки знают это наверняка. Совсем не то, что блондинки, особые разночтения вызывает у них имя матери Иисуса, тут возможны самые разные вариации – от Клеопатры до Катрин Денев.