Ужин в раю
Шрифт:
В тот день я вообще был идеальным, но, в то же время, самым бесполезным слушателем. Я терпеливо бы снёс многочасовую речь на любую тему, периодически кивая головой в знак полного своего согласия со всем сказанным ранее.
Но понять хоть что-то, вслушаться… О, нет, это было уже выше моих сил. Кроме того, избавление от надоевшего разума принесло с собой и некоторые неудобства. В частности, невозможность думать и анализировать.
Речь его нисколько меня не удивила. И нисколько не насторожила. Даже не озадачила.
Я вёл себя так, словно бы я каждый день встречаю в дорожных кафе, в глуши, в трёх сотнях километров от Москвы, незнакомых мне людей (а я поклясться мог, что вижу его первый раз в жизни и уж точно никогда и ни при каких обстоятельствах ему не представлялся), которые знают моё имя, ведут себя как старые мои знакомые и предваряют предложение о выпивке затянутыми монологами о каких-то людях, которых они сопровождали всю жизнь, пытаясь при этом уберечь от несчастий и дурных поступков, да так в этом занятии и не преуспели.
— Простите… Может быть, мы и виделись, но имени вашего я вспомнить не могу. Хоть и пытаюсь.
— А не пытайтесь, Сергей Игоревич. Редко кто из моих знакомых может моё имя вспомнить. Как видно, не только внешность у меня не запоминающаяся… Виталий Петрович меня зовут. Кашин моя фамилия. Должно быть, от слова «каша». Легко вроде запоминается, да вот что-то не помнит никто. Ну а вы как? Вспомнили?
Я покачал головой (ой, какая она лёгкая стала!), показывая этим, что и после такой подсказки вспомнить ничего не могу.
Впрочем, ночь у меня и в самом деле была бессонной.
Глаза мои слезились от мелких песчинок. Безжалостных, колких песчинок.
Сокровище… Драгоценная моя плоть… Клад, что закопал я…
Нет, не было уже сил! Тогда я не уже мог и вспоминать об этом.
Нож, кровь. Стоп-кадр. Нож, кровь. Стоп-кадр. И снова… И снова… Я люблю. Она любит. Смысл моей жизни. Нож, кровь…
Сколько ещё можно было всё это прокручивать? Бесконечная лента с повторяющейся чередою кадров.
Потом я вспомню ещё раз и эту бессонную ночь, и ту ночь, что ей предшествовала.
И вновь буду молить его о помощи и спасении. И вновь он, спаситель мой, протянет мне руку со спасительным своим ножом.
И разрежет эту ленту. И вслед за мелькнувшим оборванным кадром вспыхнет и на миг ослепит меня свет. Свет моего спасения.
Потом, не тогда.
— Я бы вас подвёз. Ведь вы не на машине? На попутных добираетесь? Подвёз бы… Но куда, Сергей Игоревич? Куда вы бежите, от кого спасаетесь? В том то всё и дело, дорогой Сергей Игоревич, что ехать то вам некуда. Да и спасаться теперь не от кого.
Он кивнул на труп моего разума и слегка толкнул его тело носком до глянца начищенного ботинка.
— Вам теперь боятся уже некого. И не от кого прятаться. Можно сказать, что вы уже приехали.
— В каком смысле «приехали»? — спросил я. — Протокол, понятые?
— Ну что вы! Скорее наоборот, свобода и амнистия.
И он вновь растянул губы в кривой своей улыбке.
— Всякая дорога когда-нибудь заканчивается. Не так ли, Сергей Игоревич?
Я промолчал.
— А когда заканчивается одна дорога — начинается другая. И подчас бывает так, что она совсем не похожа на прежнюю. Вот возьмём, скажем, вашу… Случилось ведь так, что человек, простой, обычный, ничем вроде бы не примечательный человек, схватился вдруг, заметался, оделся впопыхах, кое как, и в четыре часа утра побежал из собственного дома. Словно стены у него в доме чумной заразой пропитаны. Пронёсся вот так, галопом, по пустынным улицам. С глазами такими дикими, что и собаки уличные от него шарахались. Потом на шоссе выскочил. Машину поймал. Отъехал немного. Потом на другую пересел. Потом на фуре, с дальнобойщиком. Здесь уж он прилично отъехал. Почти на триста километров. И главное, совершенно бесплатно. Здесь вот ему повезло. Тем то двум частникам по сотке пришлось отдать… Так ведь?
Я промолчал.
— И тут совсем другая полоса у него в жизни началась. Светлая, счастливая. А почему так? Да потому, что стоит одного хорошего человека встретить, как тут же и другой где-нибудь рядом окажется.
— Человек… его… не увидел бы, — медленно, с трудом разлепляя ссохшиеся от дрянного кофе губы произнёс я (в мёртвый свой разум тыкать пальцем я не стал, резонно полагая, что собеседник мой достаточно догадлив и сам всё поймёт).
— Ах, да… Ваш надоедливый друг…
Хлопнула дверь. По плиткам пола зацокали каблуки. Цоканье… клац, клац… в голове моей, под сводами опустевшего черепа птички тонконогие… клювики серебряные… прыгают, поклёвывая… нервы кусочки, ростки на стенках черепа висят… больно, резко клюют. Прыгают. Крылышками взмахнули… улетели, вроде, сволочи.
Две девки зашли с парковки. Уставшие. Но ещё хватало у них сил смеяться. Обсуждали что-то, шептались. Прошли к бару, сели у стойки. Бармен кивнул на приветствие. Отдых.
Щёлкнул замочек сумки, пачка сигарет. Сигареты длинные, тонкие, похожи издали на соломинки. Только белые. «Vogue», наверное. Не плохой у них вкус, не абы что смолили. Для такого заведения…
Похоже, «Мартини». С апельсиновым соком. Интересно, «Мартини» у них там настоящий подавали? В барном варианте?
Он перехватил мой взгляд.
— Так вас ничего не удивляет? И спросить вы ни о чём не хотите?
«Ты больше лей давай… Витька, не жадничай!»
«До краёв, бля… Не вижу, что ли? Да не стряхивай ты пепел, пепельницу возьми! И так тут вытирать не успеваешь».
«О, Ленка отработала! Кто к нам на огонёк заглянул!»
«Какой тебе, на хуй, огонёк! День давно!»