Чтение онлайн

Томас постоял, затем пододвинул к себе одну коробку и откинул картонные клапаны. Внутри лежали книги на английском, итальянском и на других языках, в том числе на французском и на латыни. Насколько смог определить Томас, в основном это были богословские труды, библейские толкования, книги по истории церкви и археологии. Имелись и чисто научные работы, в том числе принадлежащие перу некоего Тейяра де Шардена [8] или посвященные ему. Однако внимание Томаса в первую очередь привлекли бумаги и дневники. Он взял в руки тонкую тетрадь. В ней оказались какие-то списки и примечания, сделанные знакомым почерком брата, торопливым и неразборчивым. Первая страница была озаглавлена «Помпеи».

Томас рассеянно улыбнулся, поражаясь доскональности брата, и вдруг встрепенулся, услышав доносившиеся из коридора голоса. К кладовке приближались двое, один говорил громко и сердито.

Томас машинально сунул дневник во внутренний карман куртки. Тут дверь распахнулась, и в кладовку, сверкая глазами на Томаса, ворвался мужчина с красным от ярости лицом. Следом за ним спешил отец Джованни, растерянный и испуганный.

Первому мужчине, судя по одежде, также священнику, было лет шестьдесят — крупный, широкоплечий, с громоподобным голосом. Ткнув Томасу в грудь пальцем, он выдал долгую тираду по-итальянски. Найт поднял руки, растопыривая пальцы.

— Он говорит, что вы должны уйти, — объяснил молодой священник. — Это место только для людей церкви. Вам нельзя здесь находиться.

— Почему? — удивился Томас. — Что я такого сделал?

Последовал еще один быстрый обмен фразами по-итальянски. Казалось, накал пожилого священника нарастает с каждой секундой.

Опустив руки, Томас украдкой взглянул на отца Джованни.

— Я ему объяснил, кто вы такой, но он сказал, что до особого распоряжения все это является собственностью церкви, — виновато пожал плечами тот.

— Отец Эдуардо был моим братом… — начал Томас, решив испробовать увещевательный тон.

— Ты уходить! — внезапно взревел по-английски пожилой священник. — Сейчас!

После чего наступила тишина, нарушаемая только его учащенным дыханием. Не отрывая взгляда от Томаса, священник раздувал ноздри, словно бык, готовый броситься на тореадора.

— Это вещи моего брата, — произнес Найт с уверенностью, которую на самом деле не чувствовал. — Я имею право их посмотреть.

Скривив рот, пожилой священник прорычал несколько слов по-итальянски, и смущение отца Джованни возросло еще больше. Томас разобрал слово «полиция».

— Он говорит, что вызовет полицию, — сказал молодой священник.

— Да, я понял.

— Извините.

— Я не смогу здесь переночевать?

— Гостиница рядом, за углом, — сказал отец Джованни, не скрывая своего смятения, — «Экзекьютив». Еще раз извините.

Томас оглянулся на пожилого священника, слепая ярость которого не уменьшилась ни на йоту.

Гостиница «Экзекьютив» находилась в двух шагах от обители, на углу Черрильо и Санфеличе, в самом сердце Старого города и меньше чем в миле от замка и порта. Если бы идти пришлось дальше, то Томас, страдающий от подвернутой щиколотки и растущего негодования по поводу того, как с ним только что обошлись, вряд ли нашел бы ее, занятый другими мыслями. Но так он без происшествий поселился в переоборудованном здании монастыря и вскоре уже стоял на балконе третьего этажа, глядя на безумное движение по улице внизу и гадая, как сможет заснуть при таком шуме.

Бросив скомканную куртку на кровать, Томас достал из внутреннего кармана тетрадь.

Она оказалась тоньше, чем ему хотелось бы, к тому же вторая половина осталась чистой. Записи были распределены по местам: Помпеи, Геркуланум, Кастелламмаре-ди-Стабия, Пестум и Велия. Единственным названием, которое хоть что-то значило для Томаса, были Помпеи, древнеримский город, уничтоженный извержением вулкана Везувий в 79 году нашей эры.

Каждый раздел представлял собой список объектов. Самый большой был посвящен Помпеям — пятнадцать страниц, исписанных убористым почерком. Далее шел Геркуланум. Судя по всему, в списках перечислялись объекты, относящиеся к данному месту. В основном это были жилые дома — «дом пляшущего фавна», «дом Веттии», «дом с деревянной перегородкой», — но встречались храмы и общественные здания. К Пестуму относилась только одна пространная запись, добавленная чернилами другого цвета и карандашом. Последние два раздела содержали одно и то же примечание: «Никаких видимых свидетельств».

Чего?

Первой реакцией Найта было разочарование. Вполне возможно, Эд исследовал остатки древнеримских городов в поисках материала для своей книги о раннехристианских символах, однако это выглядело не слишком многообещающим доказательством связи с терроризмом, Ближним Востоком или чем-либо еще, что могло стоить ему жизни.

Томас выглянул на улицу, где молодой парень азиатской наружности неуверенно пробирался сквозь сплошной поток маленьких автомобилей и мопедов, и вдруг поймал себя на том, что жутко устал и потерял способность думать. Закрыв дверь на балкон, он с помощью пульта дистанционного управления опустил наружные жалюзи, очень кстати отрезавшие значительную часть шума, разделся, тяжело плюхнулся на кровать и через считаные мгновения заснул.

Проснулся он через час, по-прежнему уставший, но почему-то уверенный в том, что больше не заснет. Приняв душ, он надел шорты, футболку и спустился в крошечный вестибюль, где консьерж принял у него ключ.

— Далеко отсюда до Помпеев? — спросил Томас.

— Где-то полчаса. На поезде, да?

— Понятно. А можно вызвать такси до вокзала?

Сняв трубку, консьерж пролаял в нее какие-то инструкции по-итальянски.

— Пять минут, — сказал он, скептически оглядывая шорты Томаса. — Когда приедете на вокзал, ищите поезд, который идет по кольцевой дороге вокруг Везувия, и следите за кошельком.

Вокзал оказался грязным, бестолковым и забитым народом, в том числе группками полицейских с собаками. Похоже, никто не обращал на них никакого внимания, из чего Томас заключил, что это обычное явление. Покупка билета оказалась сложной задачей. Найту пришлось долго бродить из одного конца здания в другой, после чего он прошел по мрачному подземному переходу на перрон. С собой у него был лишь маленький цифровой фотоаппарат, одолженный в Чикаго у Джима, а также тетрадь Эда, которую он начал изучать, как только поезд выехал на солнце.