Чтение онлайн

Праву неловко было смотреть в глаза собутыльнику, но он все же осторожно спросил:

– Я, наверно, вел себя плохо?

– Пустяки, – повторил Кымытэгин. – Как всякий пьяный. Правда, несколько раз вспоминали одну девушку, но с кем этого не бывает! Я мог бы припомнить десяток, но не хочу. А Машу я знаю. Тоже мне – леди Гамильтон! Не стоит о ней жалеть.

– Что ж я говорил? – допытывался Праву.

– Ну что может пьяный говорить, то и говорили, – невозмутимо ответил Кымытэгин. – Честно говоря, я тоже плохо помню.

Он посмотрел на часы.

– Мне пора на работу. Может быть, вы останетесь? Отдохнете? А ключ занесете в канцелярию.

– Нет, пойду, – сказал Праву.

Коравье едва не плясал от радости, когда его выписывали из больницы. Надевая собственную одежду, он любовно, как обнову, разглаживал ее.

– Вот теперь я снова стал оленеводом! – сказал он, облачившись в кухлянку, торбаза и бережно натянув на голову малахай с голубой бисеринкой, пришитой к макушке.

Еще по дороге в аэропорт Коравье заговорил о своих планах:

– Уговорю все стойбище вступить в колхоз. Будем много работать, хорошо пасти стадо. Наши олени будут самыми жирными! Их будет много!.. Тогда мы перегоним колхоз «Пионер». Со мной лечился один пастух из этого колхоза. Все хвастал, что они первейшие оленеводы Чукотки и стадо у них самое большое…

Праву слушал Коравье вполуха, а в мыслях возвращался к вечеру, когда впервые в жизни напился. Прошла уже неделя, а казалось, будто все произошло только вчера. Он ругал себя за то, что прибег к спирту в трудную минуту. К тому же, как оказалось, выпивка нисколько не уменьшила обиду, а к горьким мыслям прибавила еще и стыд.

Уже сидя в самолете, Праву поймал себя на том, что мысли его блуждают далеко от того, что происходит вокруг, от того, что говорит Коравье. И тогда Праву охватил испуг, вроде того, какой он однажды испытал в Ленинграде. Был вечер в Доме учителя, что на Мойке. В большом зале шел концерт, а опоздавший Праву пробирался по каким-то пустым, большим комнатам. В одной из них он увидел молодого человека, который двигался ему навстречу между колоннами. Праву едва не налетел на него. Оказалось, что это его собственное отражение в огромном зеркале, занимающем весь простенок. Праву долго стоял перед самим собой. Ему начало казаться, что это не он, а кто-то другой, малознакомый, стоит за зеркалом и с не меньшим любопытством разглядывает своего двойника – живого, настоящего Праву… С той поры Праву испытывал точно такое же чувство раздвоения всякий раз, когда старался посмотреть на себя и свои поступки со стороны…

– Что ты делал в больнице? – спросил Праву, отгоняя от себя неприятное чувство.

Коравье растерянно посмотрел на него.

– Как что делал? Лечился, – ответил он неуверенно.

Праву смутился, понимая, что обидел невниманием Коравье.

– Нет, я спрашиваю о том, что ты делал помимо лечения?

– Разное, – ответил Коравье. – Мы больше лежали и дремали. И слушали радио. Я так к нему привык, что чуть не забросил чтение. Вовремя спохватился. Читал разные книжки, учился говорить по-русски. Но тоска была такая, что ничего в голову не лезло, мысли путались, возвращались к дому… А то лежал с закрытыми глазами и старался представить, что происходит в Торвагыргыне, в стойбище… В больнице лежали и русские. Больные русские совсем не отличаются от чукчей. Так же стонут, как и мы, тоскуют по родным.

– Ты прав, Коравье, – сказал Праву. – Люди по нутру ничем не отличаются друг от друга. Все различия происходят от жизни… Вот Росмунта, чем была бы она хуже нашей председательницы, если бы росла не в стойбище Локэ?.. И совсем бы хорошо стало на земле, если бы среди всех людей существовало согласие, что первейшая обязанность человека – доставлять радость другим людям. Может быть, даже каждому давать план, как дают план бригаде пастухов на сохранение телят? Вот, скажем, тебе, Коравье, нужно доставить радость стольким-то людям… – Праву, разговорившись, отвлекся от своих неприятностей.

Внизу медленно проплывала покрытая снегами гористая тундра. С высоты трех тысяч метров эта земля может показаться постороннему глазу безлюдной, безжизненной пустыней. Но Праву знал, что в долинах, на перевалах, по берегам замерзших озер и рек живут и работают его соплеменники. Эта земля тянет к себе любого чукчу, и многие люди отдают ей часть своей сердечной теплоты.

Праву долго смотрел в окно. Настроение улучшалось, и поступок, который он совершил перед собственной совестью, не казался больше таким страшным, хотя Праву дал себе клятву никогда в трудных случаях не прибегать к вину.

Коравье прикорнул в кресле и тихонько посапывал во сне.

Праву поглядел на него и заботливо прикрыл шарфом след от ножа, оставшийся на шее.

Праву разбудило тарахтенье трактора. Он соскочил с кровати и подошел к окну. Сквозь замороженные стекла ничего нельзя было разглядеть. Праву пальцем оттаял кусочек стекла. Погода отличная – сегодня уж наверняка состоится выезд агитбригады, посвященный пропаганде материалов партийного съезда.

Этот агитпоход придумал Праву. Приготовил несколько бесед, нарисовал плакаты, не один вечер просидел в поселковом клубе, составляя вместе с киномехаником Бычковым объяснения на чукотском языке к фильмам.

Вместе с Праву должны поехать Сергей Володькин, Наташа Вээмнэу, Коравье. Бычков поведет трактор с передвижным домиком на прицепе.

Задолго до отъезда, который откладывался из-за плохой погоды, возник спор, как назвать этот клуб на полозьях – красной ярангой или как-нибудь по-другому?

На изменении настаивал Праву.

– На Чукотке скоро не останется яранг, а самое передовое учреждение тундры мы будем величать по старинке?

– Нельзя так с ходу отказываться от красной яранги, – возражал Сергей Володькин. – Что в этом плохого? Красная яранга в домике – это необычно и даже романтично! Клубов у нас в стране сколько угодно: и на железной дороге в вагонах, и в автобусах, а вот яранги с трактором нет.

– О чем вы спорите? – удивился Коравье. – Пусть называют как хотят, лишь бы пастухи были в нем как дома. Я бы назвал его Дом новостей и веселого настроения.