В глуби веков
Шрифт:
И вот что «святые» велели передать ему:
«Каждому человеку принадлежит столько земли, сколько у него сейчас под ногами. Ты такой же человек, как все остальные, только суетливый и гордый; уйдя из дому, ты прошел много земель, сам не зная покоя и не давая его другим. Вскоре ты умрешь, и тебе достанется ровно столько земли, сколько хватит для твоего погребения».
Один из этих «святых», Калан, ушел с Александром. Он следовал за ним всюду и был другом царю.
В Персии Калан заболел — впервые в жизни, а ему было больше семидесяти. И, заболев, тут же потребовал для себя погребальный костер. Он сгорел живым.
Александр мысленным взором снова видел сейчас, как он, закутавшись покрывалом, поднимается на костер. И прощается с друзьями, с военачальниками… Только не с Александром.
«Что же ты не прощаешься со мной, Калан?!»
«А с тобой, царь, мы встретимся в Вавилоне!»
«Встретимся в Вавилоне!..»
Да, надо скорей уходить из Вавилона!
На берегу Евфрата, среди влажной зелени садов и рощ, царю поставили шатер. И он каждый вечер переплывал на своем корабле черный, полный звезд Евфрат, удаляясь из Вавилона на ночь. Лишь бы поменьше оставаться в этом городе.
Тяжкие испытания похода, болезнь, которая уже проникла в его кровь, смерть Гефестиона, с которой он не мог примириться, — все это убило его стойкое жизнелюбие.
Он задумывал огромные дела, готовил флот, собирал и распределял войско. Он был еще более деятелен, чем всегда, он пил и веселился на пирах. И никто не знал, что тоска не покидает его сердце.
Наступило время строить погребальный костер Гефестиону.
По приказу Александра снесли часть вавилонской стены и на десять стадий расчистили площадь для костра. Костер строили, как дом, из душистых бревен кедра, с основанием из камня и кирпича.
Александр готовил печальное торжество с неугасающей душевной болью. Он хотел сделать костер таким красивым и таким роскошным, каких еще не было даже у царей. Александр был уверен, что Гефестион видит и слышит его.
Костер построили в форме зиккурата в пять уступов — в пять этажей. Каждый уступ был украшен богатой резьбой. Яркие, дорогие ткани, пурпурные ковры, расшитые полотнища свешивались по сторонам. Из стен нижнего уступа высовывались золотые носы пентер — по шестьдесят с каждой стороны, и в каждой пентере стоял, преклонив колено, серебряный стрелок. По всем пяти этажам светилось золото и серебро — серебряные статуи воинов, золотые львы и быки, золотые факелы с висящими на них золотыми венками, золотые, с распростертыми крыльями орлы… На самом верху, вонзаясь в серое, пасмурное небо, стояло оружие македонское и персидское. Македонское — как знак победы, и персидское — как знак поражения…
На торжество погребения съехалось в Вавилон множество народа. Посольства, дары, стада жертвенных животных…
Прибыли и послы из Эллады, из всех эллинских городов. Эллины вошли к царю с венками на головах, как феоры [*] , пришедшие к божеству. Они поклонились Александру как сыну Зевса, они называли его своим царем-богом и друг перед другом посвящали ему золотые венки… Афинские послы, в числе других молитвенно склонив головы, стояли перед ним.
Вот та минута, которой столько лет ждал Александр, — Эллада признала его и почтила самыми высокими почестями, как почитала только богов!
*
Феоры — члены посольства, которых государство отправляло, чтобы принести жертвы богу или оракулу.
Но где же та радость, то ликование, которое должно было бушевать в его сердце?
Не было радости. Не было чувства победы. Не было ничего.
Дождались послов-феоров, посланных царем в Аммоний. Царь вопрошал божество: может ли он чествовать Гефестиона как бога? Феоры вернулись и сказали, что божество разрешает чествовать Гефестиона только как героя.
«Хорошо, — мстительно подумал Александр, — так и будет. Но герою Гефестиону будет столько жертв, как не было и божествам!»
Пошли траурные процессии. Протяжно полились скорбные погребальные напевы. К костру поднесли огонь.
В кирпичном фундаменте, в камерах, были заложены легковоспламеняющиеся вещества и сухие благовонные травы. Костер вспыхнул мгновенно, густое пламя охватило его сразу со всех сторон. Взвились пурпурные ковры и расшитые ткани, золотые и серебряные изваяния начали плавиться, понемногу опускались распростертые крылья золотых орлов. Желтые, оранжевые, белые языки огня с неистовым гулом уносили в небо все, чем с такой щедростью и любовью украшал костер Александр… Александр напряженно смотрел, как исчезает в пламени вместе с костром тело Гефестиона. Гефестион ушел, теперь уже ушел совсем. Земля опустела.
Когда костер догорел, Александр подошел и первым совершил возлияние герою Гефестиону.
Долго еще длились праздники и жертвоприношения. Царь пригласил на погребальный пир все свое войско. Для этого пира закололи десять тысяч быков.
КОНЕЦ ПУТИ
В саду вавилонских царей, поднятом на высокую насыпь, круглый год что-нибудь цвело. Красные, желтые, лиловые цветы украшали темную зелень. Среди неподвижных деревьев стоял густой знойный аромат.
Здесь, наверху, еще можно было дышать. Испарения болот не доносились к высоким террасам сада. Иногда пролетал идущий поверху ветер. Широкие кроны лип и серебряных тополей заслоняли от безудержно палящего солнца.
Александр сидел в саду на золотом троне, в диадеме, во всей пышности своего царского сана. Его придворные — этеры, военачальники, македонские и персидские вельможи — расположились по обе стороны царя на креслах с серебряными ножками; их кресла были несколько ниже, чем царский трон.
За спиной царя полукругом стояли евнухи в белых индийских одеждах, скрестив на груди руки. Так полагалось у персидских царей, и теперь так же полагалось у царя македонского.
Мимо царя и его военачальников проходили недавно завербованные войска — персидские, мидийские, отряды из Карии, из Лидии, отряды с побережья… Походным строем, в полном снаряжении, воины проходили перед царем мерным шагом, стараясь показать свою отличную выправку, — царь строг, его зоркий глаз видит все, и никакая оплошность не пройдет мимо него.