Чтение онлайн

— В сорок втором году при взрыве дороги этот камень сюда забросило! А вот и место нашей первой закладки, — показал Вася Кулинич свежевыложенную подпорную стену.

Дальше мы пошли пешком. На дороге продолжались восстановительные работы. Работали подъемный кран, бетономешалка, штабелями лежал бутовый камень, каменщики тесали породу.

К нам подошел маленький пожилой человек в белой толстовке:

— Интересуетесь?

— Да, — мы переглянулись. — Давно восстанавливаете?

— Давненько. Заканчиваем уже, — он любовно оглядел новую, аккуратно сложенную из серого камня, расшитую цементом подпорную стену. — Трудновато было. Понимаете, это надо же умудриться так взорвать. Ведь уничтожено главное — основание сооружения.

— Кто же взорвал, наши или гитлеровцы? — все переглядываясь, спросили мы.

— Неужели вы не знаете? — возмущенно поглядел на нас человек в толстовке. — Это взорвали наши партизаны. Давно. Еще в сорок втором году… — и он начал нам рассказывать историю взрыва дороги. В рассказе его не было ни одной фамилии, были перепутаны даты, да и сами события излагались во многом неверно, но он говорил с такой теплотой и искренней убежденностью, что мы не стали его поправлять. Разве уж так важна та или иная фамилия или дата? Это же сам народ с любовью и благодарностью говорит о делах своих сыновей.

Был у меня однажды другой, уже комичный случай, когда начальник Ялтинского Ошосдора почти серьезно отчитывал меня:

— Черт вас заставил так взорвать! Два года восстанавливаю и все никак не кончу!

После партизанской борьбы в Крымских горах я до конца войны служил в армии, командовал пехотным полком и, демобилизовавшись, поселился в Ялте.

В Ялте живут многие из наших партизан. Василий Иванович Павлюченко, хотя ему уже и восьмой десяток, работает в военном санатории. Как-то заходил ко мне Малий. Бывший партизан Ялтинского отряда Петя Коваль стал знатным человеком. Газета «Правда» сообщала о том, что Петр Коваль прошел на своем «ЗИСе» сотни тысяч километров без капитального и среднего ремонта.

В Ялте же встретились мы и с Черниковым. Я с трудом узнал его в светлом штатском костюме, помолодевшего, отдохнувшего.

Невольно вспомнился мне март сорок второго года. Черников в старом ватнике, нагруженный автоматом и пулеметом, тащит под руки двух ослабевших партизан и, стараясь перекричать ветер, твердит:

— Вперед, товарищи! Все-таки наша возьмет, черт возьми!

— Откуда, Алеша? — обрадованный встречей, жадно расспрашивал я Черникова.

— С Запорожья. Восстанавливаю завод. А в Ялту на отдых послали. Да знаете, Илья Захарович, и самого как-то тянет посмотреть на эти места.

Мы долго разговаривали, вспоминали, смотрели в горы — наши горы! Солнце уже скрылось на западе за горой Могаби, а на востоке в багряных лучах его еще ярко горела вершина Красного Камня.

Вспомнили Митрофана Зинченко. Он трудится и живет в Одессе. О передовом рабочем-электрике Одесского отделения железной дороги, о бывшем партизане-герое с уважением говорят товарищи по труду.

Долго я собирался поехать в Коктебель, к директору винодельческого совхоза Михаилу Андреевичу Македонскому, наконец он сам прислал за мной машину.

Полуторка быстро бежала к Белогорску. Молодая озимая пшеница стелилась ровным зеленым ковром.

От Судака дорога вилась к Щебетовке. Была самая горячая пора уборки фруктов, винограда. Медленно ползли тяжело нагруженные тарпы со спелыми гроздями «каталона», ящики с красным «шафраном». У сараев сушились тысячи шнурометров табачных листьев нового урожая. И на этом участке дорога была вновь отстроена. Скаты шуршали по мелкому гравию.

С перевала дорога свернула к Коктебелю, в виноградники. Плантации были чистые, со свежей шпалерой, вдоль новой изгороди тянулись колючие кусты ожины со спелыми черными гроздями.

Уже смеркалось, когда за поворотом ярко вспыхнули электрические фонари и, утопая в зелени, потянулись дома — мы въехали в Коктебель.

Машина остановилась у массивного здания управления совхоза. В продуманном расположении построек, хорошо разбитых цветниках, залитых электрическим светом, — всюду чувствовалась заботливая хозяйская рука — почерк Македонского.

Когда я приехал, Македонский был на закладке новых виноградников. Дожидаясь его, я лег на сено и как-то незаметно уснул.

— Вот он! — сквозь сон услышал я знакомые голоса. Несколько рук схватили меня и поставили на ноги.

— Товарищ начальник четвертого партизанского района! Командование Бахчисарайского отряда в полной боевой готовности продолжает борьбу на мирном фронте, — шутливо доложил Михаил Андреевич. — Смотри-ка, узнаешь?

Тут были и Черный, и Самойленко. Не помню уж, сколько мы проговорили, вспоминали товарищей, и живых и погибших. Я поинтересовался, где румын Жора, с которым мы проводили "мучную операцию".

— До этого года жил в Симферополе, работал парикмахером. Я его частенько встречал, — рассказывал Вася Черный. — С наградами, между прочим, наверно, и во сне не расстается. Весь так и блестит. Я как-то спросил его: "Жора, а как Румыния?" "Еще, — говорит, — подожду. Надо подучиться, как простому человеку счастье строить". А недавно я получил письмо. Он уже в Румынии. Просит совета, как организовать товарищество по совместной обработке земли.

На следующий день Вася Черный уехал в Москву. Оказывается, он учился в высшей партийной школе. Мы с Македонским пошли на виноградники. Шел сбор.

— Самойленко, как думаешь, соберет Брынцева сто девяносто центнеров? — спросил Македонский заведующего первым отделением совхоза, бывшего своего разведчика.

— Двести наверняка соберет, Михаил Андреевич, — успокаивал тот.

Участок лучшей звеньевой Марии Александровны Брынцевой выделялся даже среди образцовых плантаций совхоза. Сильные, рослые кусты, поддерживаемые проволокой, немного отвисли. Тяжелые, едва прикрытые пожелтевшими листьями кисти тянулись к земле. С отдельных кустов снимали более десяти килограммов винограда.