Чтение онлайн

– А не менингит ли у Маруси, а?

– Откуда же?
– удивился Мочалов.
– Ведь эпидемии менингита нет.

Когда подошли к дачке Ольги Михайловны, солнце уже показалось из-за моря. Было оно насыщенно, красное и страшное почему-то.

Только теперь, придя с Мочаловым, заметил Максим Николаевич, как сдала в лице за одну ночь такая привычная Мушкина мама: она и не она. И растерянность появилась какая-то робкая, детская, и в глаза этому новому доктору она заглядывала просительно, как ученица, как нищая, и, нарочно оберегавшая Мушку от света, при первых словах Мочалова: - Что ж так темно? сама бросилась отворять ставни.

Мочалов взял тонкую белую Мушкину руку, выпятил губы и смотрел пристально ей в лицо. Она глядела на него безучастно... Глаза ее показались еще прозрачней.

– Маруся!
– сказала Ольга Михайловна.
– Ты узнаешь, кто это, а?.. Скажи, дорогая!

– Маруся! Ты ведь знаешь, кто я?
– спросил негромко Мочалов.
– Я, правда, недавно обрился... Не можешь говорить, сделай знак какой-нибудь.

– Мигни глазами, - подсказала Ольга Михайловна.

Мушка досадливо мигнула.

– Да-а!
– многозначительно посмотрел на Максима Николаевича Мочалов. Вы говорили, что горло болит... Как бы посмотреть?

Но рта разжать не могли. Посмотрел и пощупал шею и сказал вопросительно:

– Скарлатина?

– А разве может быть во второй раз скарлатина?
– спросила Ольга Михайловна.
– У нее уж была скарлатина, когда я еще в Москве на курсах... Ей пять лет тогда было... Правда, случай легкий, но определили, как скарлатину.

– Ах, была уж!.. Тогда... мм... не знаю... Затрудняюсь определить.

– Вчера был доктор Шварцман, определил, как холеру, - вмешался Максим Николаевич.

– Ну, какая же холера!
– махнул в его сторону рукой Мочалов.
– Какая-то комбинация... Диагноза на себя не беру... Надо послать за Шварцманом... Он ее видел вчера, а я уж что же... Я уж к шапкам пришел.

– Вы думаете, так плохо?

Максим Николаевич дотронулся до его локтя, и они вышли из комнаты на террасу.

– Пульс очень слаб, - тихо сказал Мочалов.
– Очень тяжелый случай.

– Вы думаете, все-таки заразилась?

– Инфекция! Несомненно!.. Здоровенная!.. У меня был подобный больной на днях, мальчик лет тоже двенадцати, - крепкий такой малыш... И вот, - те же самые признаки... Горло и слабый пульс... Определил я, как скарлатину, но просто уж так: вижу, что не жилец...

– Умер?

– На другой же день.

– Так вы думаете... и... и... Мушка наша... тоже?
– едва проговорил, просто вытолкнул из себя слова, чувствуя, что начинает дрожать.

– Безнадежна, - сказал Мочалов, закуривая папиросу.
– Вам это говорю... матери бы не решился...

Максим Николаевич долго смотрел, пораженный, на огонь его папиросы, на крупные руки, на сизые щеки с лапками около помытых глаз, - сказал он это страшное слово или ему почудилось?

Мочалов непроницаемо курил, затягиваясь и скашивая глаза к носу.

– Да неужели же умрет Мушка?
– с усилием переспросил Максим Николаевич, точно во сне.

– По-моему, безнадежна!
– тем же словом, но как будто не то же самое, как будто "умрет", но как будто и не умрет, не "совсем умрет", не "окончательно умрет", сказал Мочалов и добавил: - Надо послать за Шварцманом.

– Кого же послать? Послать некого... Я сейчас сам.

Он взял было шляпу, чтобы идти, как к самой террасе неслышно подошла босыми ногами Шура; увидев Мочалова, она робко остановилась.

– Ты к Мушке, Шура?
– спросил Максим Николаевич.
– Мушка очень больна.

Шура испуганно и безмолвно сложила перед собою руки. Вышла Ольга Михайловна и сказала укоризненно:

– Ты ее из колодца водой напоила!

– Ведь из этого колодца и мы пьем и многие пьют, - почти прошептала Шура.

– Вот потому-то, что многие... Шура, сходи ты за доктором Шварцманом... Очень плохо Марусе!

– Сейчас!
– И бросилась бегом Шура.

Спустя минуту сказал Мочалов:

– Можно бы пока камфару попробовать... Есть камфара?

– Вот!.. Вот именно!.. Я вчера ведь говорил Шварцману!.. Ольга Михайловна!
– заспешил Максим Николаевич.
– Вы вчера не принесли камфару!

– А разве была прописана камфара?

Она помертвела от испуга: еще нужно было что-то сделать для Мушки ясно, что самое важное - и она не сделала.

И в ридикюле, шаря там дрожащими пальцами, она долго искала клочок с прописанной камфарой, но клочка этого не было... И на столе не было.

– Значит, Шварцман забыл прописать!.. Бегите за Шурой! Максим Николаич! Ради бога!.. Пусть она возьмет в аптеке!

– Пока дайте ей портвейну!.. Я сейчас!
– бросился с террасы за Шурой Максим Николаевич; но Мочалов остановил:

– Раз есть вино, камфары не надо... Дайте ей портвейну: все равно.

Услышав уже "безнадежна", Максим Николаевич понял и это "все равно" и с режущей болью в сердце слушал, как из комнаты Мушки доносился голос Ольги Михайловны:

– Выпей, разожми зубки!.. Дорогая Марусечка, выпей!.. Ты узнаешь свою маму?.. Выпей - это вино!.. Дорогая моя доченька, выпей! Марусечка, выпей!..

Настойчиво мычала Женька, очень удивленная тем, что ее не выводят пастись и не доят, хотя сами уже встали, ходят и говорят. Широкогрудая, она ревела, как лев, все нетерпеливее и изумленнее, и Максим Николаевич схватил доенку и пошел к ней.

Было заведено так, чтобы каждый из них троих мог при случае выдоить Женьку, - мог и Максим Николаевич, однако доил он теперь ненужно долго. Перестало уж капать молоко из доек, а он все медлил выходить из коровника, где было прежнее, бездумное, простое, туда, где теперь новое, имеющее страшное имя: безнадежна.