Чтение онлайн

О взрыве эшелона в Сарабузе я получил сразу два донесения: от «Муси» и от «Саввы». Впоследствии выяснилось, что над одним составом поработали две группы; гранаты сарабузцев лишь ускорили действие мин «Хрена».

В том же месяце мы решили провести одну очень серьезную и опасную операцию.

В Симферополе на углу Почтовой и Речной улиц находился лагерь-лазарет для военнопленных. Женщины, подпольщицы одной из «Мусиных» групп под видом родственниц ходили в этот лазарет, носили передачи военнопленным и установили с ними постоянную связь.

В лазарете находился семнадцатилетний доброволец Красной Армии комсомолец Коля Петров. При высадке десанта в Керчи он был ранен в грудь, шею и руку. Маленький, юркий, с виду совсем еще мальчик, Коля не вызывал у немцев никаких подозрений. Они разрешали ему выходить во двор на свидание с «тетенькой» и получать передачи для военнопленных. Женщины этим воспользовались. В продуктах они передавали записки и получали через Колю ответы.

В одной из последних записок группа пленных офицеров и врачей просила помочь им бежать. Они намеревались выбраться из лазарета самостоятельно и просили женщин временно укрыть их в городе, а затем переправить к партизанам.

Руководитель группы Антонина Ивановна, по кличке «Мать», рассказала об этом «Мусе». Та посоветовала ей быть осторожней, чтобы не нарваться на провокацию.

Свидание женщин с пленными обычно происходило во дворе лазарета под строгим контролем немцев и переводчика. Чтобы отвлечь внимание охранников, «Мать», направляясь на очередное свидание, захватила с собой еще двух подпольщиц с передачами.

Спутницы «Матери» шутили и кокетничали с немцами. Она же в это время громко разговаривала с Колей о всякой чепухе, шопотом повторяла:

— Запомни: Дачная, девять, Вера.

А Коля, страшно волнуясь, почему-то упорно повторял: «Дачная, девятнадцать». Это беспокоило «Мать». Уходя из лазарета, она так и не была уверена, правильно ли запомнил Коля номер дома.

Через несколько дней на Дачную, 9, пришел человек, назвавший себя врачом Николаем Михайловичем Гвасалия.

Он сообщил, что кроме него вырваться из лазарета не удалось никому, и рассказал, как это было. Его попели в городскую поликлинику к врачу. Конвоирующий немец остался в коридоре, а Гвасалия вошел в кабинет. Молодая женщина-врач была ему незнакома, но он решил рискнуть и шепнул ей: «Я военнопленный. Конвойный в прихожей. Помогите мне уйти».

Женщина очень испугалась, но все-таки кивнула на соседнюю комнату: «Там выход во двор».

В соседнем кабинете оказался уже знакомый Гвасалия врач, который и помог ему выбраться. Гвасалия долго блуждал по городу и только к вечеру нашел указанный «Матерью» дом.

Гвасалия предупредил, что без помощи извне военнопленные бежать из лагеря не могут, и просил женщин поскорее связаться через Колю с капитаном Костюком. Если помочь военнопленным, успех обеспечен.

«Мать» растерялась: как поверить незнакомому? Друг он или враг? Колю можно увидеть только через два дня, а как сейчас поступить с этим человеком?

Посоветовавшись с «Мусей», женщины все-таки укрыли у себя Гвасалия.

От женщины-врача, про которую он говорил, мы узнали интересную подробность. Дисциплинированный конвоир четыре часа охранял в прихожей замызганную шинель Гвасалия. Потом решил все-таки заглянуть в кабинет. Не обнаружив там пленного, он пришел в бешенство, искал всюду, заглядывал даже в шкаф с инструментами. Молоденькие женщины-врачи охали, но на помощь немцу никто не двинулся с места.

На очередном свидании Коля подтвердил, что действительно дал адрес врачу Гвасалия, и тут же передал записку от капитана Костюка.

Капитан писал:

«Нам предложили вступить добровольцами в германскую армию. Мы отказались. Немцы хотят с нами расправиться. Ждем освобождения. Действуйте через Колю».

Записку капитана Костюка «Муся» передала мне.

На заседании горкома было решено: предпринять вооруженное нападение на лазарет, освободить и переправить наших офицеров в лес. Провести эту боевую операцию должна была диверсионная группа молодежи. За организационную подготовку отвечала «Муся».

Через Колю мы запросили капитана Костюка, в чем нуждаются военнопленные и нужно ли переслать им одежду и обувь.

Костюк отметил:

«Снимите часовых и перережьте проволочную решетку с внешней стороны окна, через которое мы должны бежать».

Когда все приготовления были закончены, «Муся» написала капитану Костюку:

«Будьте готовы 25 января в семь часов вечера. Условный знак: троекратный стук во второе от угла в переулке окно. Хорошо проработайте список уходящих. Берегитесь провокации. Обязательно захватите с собой Колю Петрова».

Для точности в записке был нарисован одноэтажный дом лазарета с пятью окнами, выходящими в переулок, и на втором окне от утла поставлен крест.

25 января был вторник. Передачи в лазарете разрешались по средам и субботам. Следовательно, записку «Муси» нужно было во что бы то ни стало передать капитану Костюку в субботу 21 января.

В субботу «Мать» со своими подпольщиками опять отправилась в лазарет. Немцы были страшно обозлены побегом Гвасалия. Они подозревали, что дело не обошлось без помощи какой-нибудь «русской фрау». Вход родственников во двор разрешался теперь только по очереди, а передача продуктов пленным из рук в руки запрещалась.

Записку для капитана Костюка «Мать» вложила в пирог с повидлом. Пирог был нарочно плохо испечен, верхняя корка сползла, повидло размазалось, пирог выглядел неаппетитно и не мог прельстить немцев. У «Матери» были еще судки с супом и кашей.

Когда начали впускать во двор, с «Матерью» вошла одна ее помощница.

— Позовите Колю, — попросила охранника «Мать». — Скажите, тетка пришла.

— Нельзя, запрещено.

— Ну что вы! Он же маленький, комендант разрешает мне с ним видеться, — настаивала «Мать».