Чтение онлайн

Между тем человек в пальто, видимо, извлек кое-какие сведения из отрывочного и противоречивого бормотания солдата, и после некоторого, несомненно, достаточно продолжительного раздумья он спрашивает:

– Кто-то должен был вас встретить, где-то здесь, неподалеку! – И минуту спустя добавляет, словно про себя: – Был тут на этих днях человек…

Затем, не дожидаясь подтверждения своей догадки, не задавая дополнительных вопросов, он рассказывает, что, по всей вероятности, видел того, о ком идет речь: в нескольких кварталах отсюда на одном из ближайших углов, почти перед самым входом в дом, у подножья фонарного столба стоял человек среднего роста с непокрытой головой, в длинном коричневом пальто. Он встречал этого человека в тех краях по меньшей мере дважды: сегодня утром и накануне, да, пожалуй, еще и позавчера, тот стоял одиноко в каком-то темно-коричневом плаще: судя по его позе, человек уже давно поджидал кого-то, примостившись прямо на снегу, и, устав от длительного стояния, прислонился бедром и плечом к чугунному столбу; да, он прекрасно помнит, он его приметил.

– Сколько ему лет? – спрашивает солдат.

– Около тридцати… или сорока.

– Нет, это не он, – говорит солдат. – Ему должно быть за пятьдесят, и он – в черном… И с чего бы это он приходил так, несколько дней кряду?

Он отдает себе отчет, что последний довод не очень убедителен: ведь он и сам многократно возвращался – еще только сегодня утром – на место, которое, впрочем предположительно, считал условленным местом встречи. К тому же его собеседник полагает, что человек, возможно, был вынужден сменить предусмотренную ранее одежду из-за сильного снегопада; что же до возраста, он в нем не уверен, так как силуэт виднелся на некотором расстоянии, в особенности во второй раз.

– Так это вы, надо думать, меня и видели, – говорит солдат.

Человек заверяет, однако, что не мог спутать пехотную форму со штатской одеждой. Он настойчиво приглашает солдата пройтись до указанного места и хотя бы взглянуть на него: это так близко, что стоит потрудиться, в особенности если дело важное.

– Вы сказали, что эта коробка у вас под мышкой…

– Она не имеет никакого отношения, – прерывает солдат.

Поскольку ничего другого не остается, он решает, несмотря на свою уверенность в бесполезности такого поступка, все же отправиться к упомянутому собеседником перекрестку: на третьем углу надо свернуть вправо, потом дойти до конца квартала или даже до следующей улицы. Солдат уходит не оглядываясь, оставив позади незнакомца, опирающегося на трость. Из-за этой длительной задержки солдат окоченел. Все суставы у него онемели от усталости, да и от лихорадки, и он испытывает какое-то облегчение оттого, что снова шагает, тем более что перед ним определенная цель и не слишком далекое расстояние. Когда он убедится в тщетности этой последней надежды, хотя он, собственно, ни на что уже не рассчитывает, ему останется только избавиться от этого обременительного свертка.

Очевидно, лучше всего было бы его уничтожить, во всяком случае – его содержимое, потому что сама коробка – из металла. Но если легко сжечь или разорвать на мелкие клочки находящиеся в ней бумаги, то другие предметы, которые там содержатся, труднее поддаются уничтожению, а впрочем, он не проверил досконально, что внутри. Необходимо будет отделаться от всего вместе взятого. С любой точки зрения проще всего выбросить сверток, не распаковывая. Переходя поперечную улицу, солдат как раз замечает перед собой на углу, где закругляется тротуар, отверстие сточной канавы. Он подходит ближе и, превозмогая ломоту, наклоняется, пытаясь проверить, не слишком ли высока коробка – пройдет ли она сквозь арочное отверстие в каменной закраине мостовой. К счастью, снег лежит не очень толстым слоем и не может помешать этой операции. Отверстие в самый раз по коробке. Надо лишь сунуть ее туда горизонтально и опрокинуть вниз. Почему бы не бросить ее сию же минуту?

В последний момент солдат не может на это решиться. После двукратной пробы, удостоверившись, что это легко проделать в любое время, он выпрямляется и, повинуясь своему обязательству, продолжает путь, чтобы убедиться, нет ли там случайно… Но он так изнурен затраченными усилиями, что уже одна только необходимость подняться на край тротуара высотою сантиметров двадцать заставляет его чуть ли не с минуту выжидать.

Стоит ему, однако, остановиться, его пронизывает невыносимый холод. Перешагнув через канаву, он делает еще шаг-другой. Внезапно его охватывает такое изнеможение, что он не в состоянии двинуться дальше. Он прислоняется бедром и плечом к чугунной опоре фонаря. Не здесь ли он должен свернуть вправо? Солдат оглядывается, пытаясь увидеть, нет ли на прежнем месте человека с серой печаткой, склонившегося на трость и делающего ему издали знак, куда следует повернуть. В двадцати шагах от него, по его следам идет мальчуган.

Солдат сразу же отворачивается и снова пускается в путь. Спустя пять-шесть шагов он озирается снова. Мальчик идет следом за ним. Если бы солдат был в силах, он бросился бы бежать. Но он истомлен вконец. И конечно, ребенок не желает ему зла. Солдат останавливается и оглядывается еще раз.

Мальчик тоже остановился и глядит на него своими задумчивыми глазами. Берета у него на голове уже нет, он не запахивает так плотно, как прежде, накидку.

Солдат медленно, словно в оцепенении, направляется к мальчугану. Тот и не думает отступать.

– Ты хочешь мне что-нибудь сказать? – спрашивает солдат, желая придать голосу оттенок угрозы; но он с трудом цедит слова.

– Да, – отвечает мальчуган.

И умолкает.

Солдат глядит на заснеженную ступеньку, слева, метрах в двух от него, у порога закрытой двери. Забившись в угол, он бы не так дрожал от холода. Он делает шаг. Он бормочет:

– Ладно, я присяду.

Он подсаживается к двери, в самый уголок, прислонясь спиной наполовину к деревянной створке, наполовину к каменной стене.

Не отрывая от него глаз, мальчик повернулся вокруг собственной оси. Приоткрыв рот, он глядит на заросшее темной щетиной лицо, на привалившееся к стене обмякшее тело, на сверток, на растопыренные ноги в грубых башмаках, виднеющиеся в самом низу, у приступки. Солдат незаметно соскальзывает ближе к двери, колени у него подкашиваются, и он уже сидит на снегу, скопившемся на узкой ступеньке, в правом углу дверной ниши.

– Ты почему хотел бросить коробку? – спрашивает мальчуган.

– Да нет… Я не хотел ее бросать.

– Тогда что же ты делал?

В его низком голосе сейчас не слышно недоверия, в его вопросах не чувствуется злонамеренности.

– Я хотел посмотреть, – говорит солдат.

– Посмотреть?.. Что посмотреть?

– Проходит ли она в отверстие.

Но, видно, мальчика это не убедило. Он уцепился обеими руками за полы своей распахнутой накидки – по одной в каждой руке – и ритмично раскачивает их – вперед-назад, вперед-назад. Холод его как будто не тревожит. И в то же время, оставаясь на месте, он продолжает свои наблюдения: коричневый сверток на коленях, под грудью, ворот шинели защитного цвета со споротыми нашивками, согнутые ноги и выпирающие из-под полы колени.

– Шинель у тебя не та, что вчера, – наконец говорит мальчик.

– Вчера… Ты видел меня вчера?

– Конечно. Я тебя каждый день вижу. Твоя шинель была грязная… Тебе вывели пятна?

– Нет… Да, пожалуй.

Мальчик оставляет ответ без всякого внимания.

– Ты не умеешь навертывать обмотки.

– Ладно… Научишь меня.

Мальчик пожимает плечами. Солдата этот разговор выводит из себя, но еще хуже, если его спутник сбежит и бросит его на этой пустынной улице одного; к тому же скоро стемнеет. Не этот ли мальчуган уже водил его в кафе и в казарму? Сделав усилие, солдат старается спросить полюбезнее: