В лесах
Шрифт:
– Разве не исполнилось? – задрожавшим от страстного волненья голосом спросила Манефа, пламенными очами обводя предстоявших. – Не сбылось разве проречение преподобного?..
– Давно сбылось, матушка, еще во дни патриарха Никона, – отозвался Василий Борисыч.
– «Книгу Веру» возьми, читай двести четыредесять шестой лист, – сказала Манефа.
Таифа стала читать.
– К сему же внидет в люди безверие и ненависть, реть, ротьба, [192] пиянство и хищение; измерят времена и закон, и беззаконнующий завет наведут с прелестию и осквернят священные применения всех оных святых древних дейвств, и устыдятся креста Христова на себе носити».
192
Реть – ссора, вражда. Ротьба – клятва, а также заклятье, вроде «лопни мои глаза», «провалиться мне на сем месте» и пр.
– Разве не видим того? – прожигающим голосом вскликнула Манефа.
Одна громче другой заголосили келейницы, перебивая друг друга:
– Изменили времена!.. Не от Адама годам счет ведут!
– Начало индикта с Семеня-дня на Васильев поворотили. [193] Времен изменение.
– Безблагодатные, новые законы пишут!.. Без патриаршего благословенья!
– Отметают градской закон Устиньяна-царя [194] и иных царей благочестивых!..
193
Семень-день (Симеона Столпника) – 1 сентября; Васильев день – 1 января. Речь идет о введении январского года вместо прежнего сентябрьского.
194
Юстиниан Великий – император византийский. Некоторые из законов его в Кормчей книге помещены под названием «градского» (то есть гражданского) закона.
– Заместо креста и евангелья идольское зерцало в судах положили!
– А в том зерцале Петр-богоборец писан!
– Господа кресты с шей побросали!
– По купечеству даже крестоборство пошло!
– А все прелесть иноземная – еллинские басни!
– Немцы, все немцы бед на Руси натворили!.. Люторы!.. Кальвины!..
– Житья христианам от немцев не стало.
Распылались изуверством старицы. Злобой загорелись их очи, затрепетали губы, задрожали голоса… Одна, как лед холодная, недвижно сидела Манефа.
– Читай в Кирилловой книге слово в неделю мясопустную, – сказала она Таифе.
Стала читать она:
– «Такожде святый Ипполит папа римский глаголет: «Сия заповедахом вам, да разумеете напоследок быти хотящая: болезнь и молву и всех человек еже друг ко другу развращение, и церкви Божии якоже простые храмины будут… И развращения церковная всюду будут… Писания небрегоми будут…»
– Ниже читай: «Басни до конца», – прервала Таифу мать Манефа.
– «Басни до конца во мнящих христианех будут, – читала Таифа. – Тогда восстанут лжепророцы и ложные апостоли, человецы тлетворницы, злотворцы, лжуще друг другу, прелюбодеи, хищницы, лихоимцы, заклинатели, клеветницы, пастырие якоже волцы будут, а священницы лжу возлюбят…»
– Софрон с Корягой! – с желчью вполголоса молвила Василью Борисычу Манефа.
Тот вздохнул и, пожимая плечами, тоже вполголоса молвил:
– Искушение!..
– «Иноцы и черноризцы мирская вожделеют», – продолжала Таифа.
– Яко же нецыи от зде сущих, – прибавляла Манефа, окидывая взорами предстоявших.
Старицы поникли головами. Белицы переглянулись.
– «О! горе, егда будет сие, – читала Таифа, – восплачутся тогда и церкви Божии плачем великим, зане ни приношения, ниже кадило совершится, ниже служба богоугодная; священные бо церкви: яко овощная хранилища будут, и честное тело и кровь Христова, во днех онех не имать явится, служба угаснет, чтение Писания не услышится, но тьма будет на человецех».
– Прекрати, – повелела Манефа.
Смолкла Таифа и низко склонила голову. Несколько минут длилось общее молчанье, прерываемое глубокими вздохами стариц.
Встала с места Манефа, мрачно поглядела на келейниц, сказала:
– И тому по малом времени подобает быти.
– Подобает, матушка… Вскоре подобает, – глубоко вздохнув, промолвил и Василий Борисыч, вскинув, однако, исподтишка глазами на Устинью, у которой обильные слезы выступили от Таифина чтения и от речей игуменьи…
– Что делается?.. Какие дела совершаются?.. – опираясь на посох, продолжала Манефа. – Оглянитесь… Иргиза нет, Лаврентьева нет, на Ветке пусто, в Стародубье мало что не порушено… Оскудение священного чина всюду настало – всюду душевный глад… Про Белу-Криницу не поминай мне, Василий Борисыч… сумнительно… Мы одни остаемся, да у казаков еще покаместь держится вмале древлее благочестие… Но ведь казаки люди служилые – как им за веру стоять?..
– Стояли же за веру, матушка, и служилые, – робко ввернула слова Аркадия, слывшая за великую начетчицу.
– Когда?.. – резко спросила ее Манефа, окинув строгим взглядом.
– А стрельцы-то, матушка?.. Благочестивая рать небреемая!.. – смиренно промолвила уставщица, сложив у груди руки, задрожавшие от грозного взгляда игуменьи.
– Пустого не мели, – отрезала Манефа. – За веру стоять стрельцы и в помышленьи не держали… Велел Яким патриарх угостить их на погребе, и пропили они древлее благочестие… Что пустое городить?.. Служилым людям, хоть и казаков взять, – не до веры. Ихнее дело – царская служба, а вера дело духовное – особь статья… Истинная вера монастырями да скитами держится, сиречь духовным чином… Оскудеет священный чин, перестанет иноческое житие – тогда и вере конец… Нами стоит древнее благочестие… А много ль нас останется?.. Подумайте-ка об этом!
– Зачем, матушка, ропотом Бога гневить? – молвил Василий Борисыч. – Живете вы, слава Богу, в здешних лесах тихо, безмятежно, никакого касательства до вас нет…
– Не ропщу, Василий Борисыч, – сдержанно ответила Манефа. – К тому говорю, что пророчества сбываются, скончание веков приближается… Блажен бдяй!.. Вот что… А что сказал про наше житие, так поверь мне, Василий Борисыч, обителям нашим не долго стоять… Близится конец!.. Скоро не останется кивотов спасения… В мале времени не будет в наших лесах хранилищ благочестия… И тогда не закоснит Господь положить конец временам и летам…
Замолчала Манефа… Никто слова ей в ответ… Матери крестились и шептали молитвы.
Минуты через три мать Виринея, отирая обильно выступившие на глазах ее слезы, обратилась к игуменье:
– Намедни, как ты хворала, матушка, ронжински ребята ко мне в келарню старчика приводили. В Поломских лесах, сказывал, спасался, да лес-то вырубать зачали, так он в иное место пробирался… И сказывал тот старчик, что твое же слово: по скорости-де скончание веку будет, антихрист-де давно уж народился, а под Москвой, в Гуслицах, и Господни свидетели уж с полгода ходят – Илья пророк с Енохом праведным.
– Пустяков не плети, Виринеюшка, – перебила ее Манефа. – Знать бы тебе горшки да плошки, а пустяков не городить. Какие там Илья пророк с Енохом объявились?.. Чего им в Гуслицах делать?.. Фальшивы деньги, что ли?
– Старчик, по всему видно, матушка, жития высокого и дар разумения, в пустыни живучи, снискал… Пустого слова не скажет, – зачала было смущенная словами игуменьи Виринея, но Манефа опять перебила ее.
– Тебе бы того старца напоить, накормить и всем упокоить, – сказала она, – а пустых речей с ним не заводить… Да, друг, – немного помолчав, сказала Манефа, обращаясь к Василью Борисычу, – недолго, недолго пожить нам в обителях!.. Запустеет свято место!..