Чтение онлайн

Ныряльщик, у которого глаза защищены маской, видит под водой предметы несколько увеличенными. Они кажутся ему ближе, чем есть на самом деле, примерно на одну четверть истинного расстояния. Это явление связано с преломлением света, проникающего из воды через стекло маски в воздух внутри нее. Нырнув впервые, я протягивал руку за тем или иным предметом и, к своему смущению, обнаруживал, что моя рука коротка: не рука, а какая-то культяпка. То обстоятельство, что вода играет роль увеличительного стекла, весьма наруку хвастливым рыболовам. Шестифутовая акула и в самом деле кажется им девятифутовой. Требуется длительный навык, чтобы автоматически корректировать размеры и расстояние.

Несколько раз, ныряя вместе с Дюма, я незаметно подкрадывался к нему сзади, изображая акулу. Не составляло никакого труда подобраться вплотную, оставаясь все время вне поля его зрения. Дюма и в самом деле казалось, что за ним крадется хищница, и он всячески старался увидеть ее. Однако я легко сводил на нет все его уловки, внимательно следя за ним и перемещаясь соответственно сам. Если человек мог провести такого искусного пловца, как Дюма, то легко представить себе зловещие возможности наделенного толикой разума подводного людоеда.

Новый день начинается в морских глубинах очень слабым изменением освещенности. Рассвет наверху проникает и в толщу воды, однако восход солнца не сопровождается резким изменением освещения, так как солнечные лучи отражаются от поверхности моря и пронизывают ее только в полдень, когда солнце стоит над самой головой. По мере проникновения вглубь дневной свет ослабевает до силы лунного или звездного освещения и, наконец, совсем гаснет.

Проникая в воду, солнечные лучи теряют силу вследствие того, что их энергия преобразуется в тепло [36] . Сверх того свет рассеивается взвешенными в воде частицами ила, песка, планктона и даже самими молекулами воды. Все эти частицы, подобно пылинкам в солнечном луче, уменьшают видимость и рассеивают свет, не давая ему проникнуть в большие глубины.

В чистой воде на глубине ста футов уже сравнительно темно, но у самого дна вдруг становится светлее, так как свет отражается от него. Это явление мы наблюдали, обследуя «Дальтон».

Даже на глубине трехсот футов – предел ныряльщика с аквалангом – обычно достаточно света, чтобы можно было работать, а нередко и снимать черно-белые фотографии. Доктор Вильям Биб [37] и другие установили, что дневной свет проникает до глубины в тысячу пятьсот футов.

Прозрачность воды меняется не только от места к месту, но и от одного глубинного слоя к другому. Однажды мы ныряли над подводной скалой в Средиземном море. Вода была настолько мутной, что видимость ограничивалась несколькими ярдами. Двумя саженями ниже мы неожиданно обнаружили совершенно прозрачный слой, в свою очередь сменявшийся пятнадцатифутовым пластом воды молочного оттенка с видимостью примерно в пять футов. Ниже этого молока до самого дна шла чистая вода. В сумеречной, но абсолютно прозрачной толще сновало множество рыб. Мглистый слой над нами напоминал низко нависшие тучи в дождливый день.

Часто, погружаясь на большую глубину, мы пересекали попеременно то мутные, то прозрачные слои, чередующиеся самым удивительным образом. Больше того, бывает, что прозрачность одного и того же слоя меняется прямо на глазах. Я видел, как внезапно мутнеет совершенно чистая вода, хотя не наблюдал какого-либо заметного течения; видел и столь же таинственные неожиданные прояснения. По нашим наблюдениям, наиболее мутный слой держится у поверхности весной и осенью; бывало, однако, что в это же время года мы обнаруживали этот слой под мощным пластом прозрачной воды.

Помутнение воды в прибрежных областях может быть, разумеется, вызвано притоком частиц речного ила. Дальше в море это явление обусловливается главным образом присутствием неисчислимого множества микроорганизмов. В конце весны вода насыщена водорослями, крохотными одно– и многоклеточными организмами, спорами, икринками, малюсенькими рачками, личинками, шариками и нитями живой слизи. В таком «супе» видимость сокращается до пятнадцати футов. Нырнув в него, вы рискуете получить болезненное раздражение кожи. Ныряльщик испытывает довольно неприятное ощущение от соприкосновения с миллионами крохотных существ, и они способны серьезно повредить ему. Вы ощущаете уколы и сильные ожоги в самых неожиданных местах; хуже всего достается губам. Хорошо еще, что глаза защищены маской.

Когда вы читаете описание чарующей глаз игры красок в волшебной стране подводных скал, то речь идет о глубинах не более двадцати двух футов. Ниже этого, даже в залитых солнцем прибрежных водах тропиков, краски более чем наполовину приглушены. Морская вода действует как голубой фильтр.

Группа подводных изысканий специально изучала, какую метаморфозу претерпевают различные цвета под водой. Мы брали с собой таблицы с ярко-красными, голубыми, желтыми, зелеными, пурпуровыми и оранжевыми квадратами, а также шкалу серых тонов от белого до черного и фотографировали на различной глубине, вплоть до сумеречной зоны. На глубине пятнадцати футов красный цвет казался розовым, а на сороковом футе – абсолютно черным. Одновременно исчезал и оранжевый цвет. На глубине ста двадцати футов желтый цвет начинал превращаться, в зеленый; здесь царит уже почти полная монохроматичность. Ультрафиолетовые лучи проникают довольно глубоко, зато для полного поглощения инфракрасных лучей достаточно буквально нескольких дюймов воды.

Как-то раз мы охотились в море под уединенными скалами Ла Кассадань. Нырнув на двадцать саженей, Диди подстрелил восьмидесятифунтовую гигантскую ставриду. Гарпун прошел сквозь тело позади головы, но не задел позвоночника. Загарпуненная рыба отчаянно сопротивлялась и потащила Диди за собой на тридцатифутовом тросе.

Когда ставрида устремлялась вниз, Диди раскидывал руки и ноги крестом, тормозя движение; когда она поднималась кверху, он весь вытягивался и сильно отталкивался ластами, ускоряя движение. Казалось, его жертва никогда не устанет. Наши запасы воздуха подходили к концу, а она и не думала сдаваться. Дюма стал подтягиваться все ближе к ставриде по тросу. Рыба ходила по кругу с неослабевающей скоростью, и Дюма приходилось приноравливаться к ее движению, чтобы не запутаться в тросе. Наконец он подобрался вплотную и взялся за древко гарпуна. Другой рукой Диди схватил кинжал и вонзил его прямо в сердце рыбины. Кровь брызнула мощным фонтаном.

Но кровь была зеленая! Ошеломленный этим зрелищем, я подплыл поближе и уставился на струю, вместе с которой из сердца рыбы уходила жизнь. Она была изумрудного цвета. Мы с Дюма переглянулись в недоумении. Мы не раз плавали среди гигантских ставрид, но никогда не подозревали, что у них зеленая кровь. Потрясая гарпуном со своим поразительным трофеем, Диди направился к поверхности. На глубине пятидесяти пяти футов кровь стала коричневой. Двадцать футов – она уже розовая; а на поверхности она растеклась алым потоком.

В другой раз я сильно порезал себе руку на глубине ста пятидесяти футов – из руки потекла зеленая кровь. В этот момент я уже был во власти легкого опьянения. Мой захмелевший мозг истолковал появление зеленой крови, как ловкий трюк со стороны моря. Потом я вспомнил ставриду и с трудом убедил самого себя, что на самом деле у меня красная кровь.

В 1948 году мы принесли свет в сумеречную зону. В ясный полдень Дюма нырнул в прозрачную воду с электрической лампой, которая по мощности равнялась юпитерам, употребляемым при киносъемках. От лампы к поверхности тянулся провод. Наши глаза отчетливо различали голубые очертания предметов на этой глубине, но нам хотелось увидеть настоящие цвета!