В тебе моя жизнь...
Шрифт:
Он залпом осушил бокал и криво улыбнулся собеседникам.
— Что же вы не пьете, господа?
Павел поднял свой бокал:
— Пью за начало тоста, но не за конец. За любовь! — и, пригубив вина, он с укором сказал. — Не пойму, что с тобой творится, Серж? Что за циник сейчас тут сидит с нами? Ты ведь таким не был. Что произошло во Флоренции?
— Ровным счетом ничего, — Загорский помолчал, затем встал и, отдернув мундир, щелкнул каблуками. — Прошу извинить, господа. Я толком не успел отдохнуть с дороги, да и перед великой битвой со старым князем надо набраться сил.
Воронин медленно поставил на стол бокал с вином, который он крутил до этого в руках, наблюдая за бликами света в вине, и задумчиво проговорил:
— Довела его Ланская до ручки, прости за выражение. Другого подобрать не могу. Я всегда знал, что эта кокотка доведет его до беды…
— Ты думаешь, это она — причина его уныния? Не уверен. Его любовь к ней начала умирать, когда она пошла под венец с графом. За прошедшие годы мало что осталось от нее.
— Что же толкнуло его вслед за ней во Флоренцию?
— Привычка, похоть, желание насолить деду… — Арсеньев достал трубку из кармана и стал набивать в нее табак. Раскурив, он продолжил беседу: — Ты ведь не был тогда, когда у них состоялась та ссора из-за Натали Ланской. Он кричал деду и отцу ужасные слова… А напоследок заявил, что раз она не годится продолжить род Загорских, то его не продолжит никто. Вот так-то… Теперь, когда Серж с дедом еще более отдалились друг от друга после того ужасного случая с его семьей, он и вовсе готов даже встать под пули, лишь насолить старому князю. Боюсь, когда-нибудь это и случится. Я, правда, надеялся года три назад, что он может измениться, но нет — увы и ах, этого не произошло. Юная дева не смогла совершить чудо.
— Ты о той истории? — нахмурился Воронин. Даже слышать от друга об этом давнем случае ему было неприятно.
— О ней. — Арсеньев некоторое время молчал, попыхивая трубкой, а потом продолжил. — Я ведь впервые видел, чтобы он о ком-то действительно беспокоился, кроме нас, что он кому-то помог, а уж тем более, деве.
— Ты думаешь, он был влюблен в нее?
— Влюблен? Нет, конечно. Просто она ему нравилась. Нравилась, как нравится миленький котенок или несмышленый щенок, не более. Вспомни, как его поведение во время этой истории с Ланской… как он страдал… А тут он отпустил ее без какого-либо сожаления, без каких-либо эмоций. Не забывай, я говорю, не с чьих-то слов, я видел все происходящее своими глазами.
Тем временем, Загорский ехал в коляске домой и размышлял. Что происходит с ним? Почему ему так неприятна мысль о том, что Ольховская может быть чьей-то невестой, а уж тем паче супругой? Может, потому, он привык, что только он является предметом ее грез? Простое чувство собственника? Или просто ему неприятно, что это именно Анатоль, дружеским соперником которого он всегда был везде и во всем — в стрельбе, успехе у женщин, в количестве выпитого…
Значит, она в Петербурге…
Загорский попытался вспомнить ее лицо, и его удивило, как легко оно всплыло из недр его памяти. Вся история из знакомства вдруг промелькнула перед его глазами.
«….— Как мило. Только вот верится с трудом в подобное. Отказаться добровольно вышибить скамейку из-под моих ног, когда моя голова уже почти в петле, ну что же вы…
— Не правда ли, неприятно оказаться загнанной ланью, а не охотником, как мгновение назад?...»
«…— Пожалуйста, пригласите меня…»
«… — Боже, Марина Александровна! Что вы делаете здесь в это время?
— А вы, Сергей Кириллович? Вы, смею спросить, так рано поднялись или еще не ложились?...»
«…— Вы злитесь на меня, я вижу. И поделом. Я был недопустимо безрассуден.
— Я повторяю вам, не стоит тратить попусту слова. Вам не за что извиняться. Это я позволила себе недопустимое безрассудство, не вы. Вашей вины здесь нет в помине. И, прошу прощения, я не понимаю, к чему вам извиняться, если в вас так отчаянно и нелепо влюбилась очередная дурочка. Ведь это, я полагаю, произошло не в первый раз и в далеко не последний. К чему тогда так сожалеть? На всех не хватит ваших душевных сил и терзаний….»
Их последний разговор долго не давал ему покоя. Он то и дело перебирал в памяти все сказанное, пытаясь найти те слова, что обидели ее. Он ведь пытался извиниться перед нею за то, что свершилось. За то, что невольно, может, дал ей надежду, проводя столько времени рядом. В свете это ведь считалось уже почти ухаживанием. А ведь он такого желания даже не имел, просто сопровождал Арсеньева в его визитах…
Ах, кого он обманывает?! Ему было приятно находиться рядом с ней. Она так разительно отличалась от всех тех девушек, что он встречал ранее — такая непринужденная, такая дерзкая… И это несмотря на институтское воспитание… Немало палок она там получила, верно, за свой нрав.
Во всей этой истории виноват только он. Он и никто другой. Хорошо еще, что удалось все исправить. Неизвестно, к чему бы это привело в противном случае.
Загорский потер рукой лоб, словно стараясь стереть неприятные ему мысли из головы. Теперь, когда оба участника той драмы в Петербурге, снова всколыхнется на пару вечеров та старая история. Ее обсудят и забудут, главное — не давать повода для других сплетен на эту тему.
Задумавшись, Загорский, только столкнувшись в холле со старым князем, обнаружил, что уже дома. Князь надевал поданным лакеем плащ и хмуро взглянул на внука из-под седых бровей.
— Добрый вечер, ваше сиятельство, — поздоровался внук с дедом.
— Добрый вечер. Как путешествие? Как дороги? — они старательно вели светскую беседу, пока рядом суетились лакеи, помогая им.
— Дороги отвратительные, как, впрочем, всегда по осени, — Загорский стянул перчатки и передал их лакею, старательно избегая взгляда старого князя.
— А я всегда говорил, что только дураки пускаются в путь осенью, когда дороги плохие.
Загорский поднял голову и внимательно посмотрел на деда. Тот стоял прямо и в упор смотрел на него.