В ту ночь, готовясь умирать...
Шрифт:
Утих скрип арбы, замолк стук копыт коней, а Кичи-Калайчи все не отходил от каменного холма. Не знал старик ни аула, в котором родился его ученик, ни рода, прославленного молодым защитником бедняков. Поднял плоский камень, на котором еще так недавно сидел, распекая Салиха, достал зубило и высек на вечной странице имя погибшего, а под ним нанес узор из нехитрых инструментов лудильщика.
Покончив с памятником, Кичи-Калайчи решительно посмотрел на бычка, лежавшего в траве. Тот понимающе кивнул головой и поднялся на ноги.
На заре следующего дня они снова стояли у ворот Давла-Мустафы, и снова никто не ответил на возгласы лудильщика. Кичи-Калайчи завел бычка под навес, отвязал маузер, а веревку накинул на шею бычка, подобрал все патроны. Открывая ворота, столкнулся с хозяином, спросил, вместо приветствия:
— Ты кто? Мироед? За маузер целого быка требуешь?!
Давла-Мустафа привстал на цыпочки, чтоб дотянуться до уха Кичи-Калайчи, шепнул:
— Завтра придет красный отряд. Чем буду людей кормить? Понял?
Выйдя к роднику, Кичи-Калайчи встал у могилы и дважды выстрелил из маузера в честь короткой, но так достойно прожитой жизни любимого ученика Салиха. А потом бережно пересчитал оставшиеся патроны. Ровно двадцать боевых патронов в серых свинцовых рубашках. Если целиться наверняка, двадцать мироедов можно заставить отдать землю тем, кто пашет и растит хлеб.
Горы. Скалы и осыпи камней — горькая родина горца. Дороги упрямо карабкаются на кручи и скатываются в долины. Люди протаптывают дороги…
Сегодня базарный день. Если только холера вспыхнет — базара не будет, а так никакая война не в силах отменить базар. Горец семь драк пройдет, а доберется до базара, где продают и покупают, меняют и даже крадут. Здесь собираются всякие слухи, рождаются легенды, которые, спустя годы, станут былью, здесь услышишь правдивую историю, которой суждено обернуться легендой. Базар в горах — это целая академия народной мудрости и лукавства, опыта и надежд тех, кто пришел сюда продать первые абрикосы, сменять немного меду на пряжу для паласа или присмотреть барана на племя.
Энергично работая плечами и левой рукой — правая прижата к деревянной кобуре с маузером, — Кичи-Калайчи протискивается сквозь толпу и кричит:
— Эй, Базалай, сын Базалая! Рад тебя видеть, харбукский кузнец!
— О-о! Кичи-Калайчи, здравствуй! Пусть не будет такого дня, чтоб тебя не было среди нас! Вижу, время и тебя позвало. Проходи вот сюда, присядем в тени, поедим: жена испекла кукурузный чурек, черствый, как ломтик скалы. Но ведь не так важно, что ешь, а важно — с кем ешь! Ну, какие хабары, какие новости?
Кичи-Калайчи хотел было ответить, но послышалась песня; щемящая душу мелодия заставила умолкнуть горланящий базар.
Живем мы в горах,От счастья вдали,Но в наших сердцахХватает любви:К скалам, осыпи камнейВместо земли,Где чахнет полынь в пыли,Да к белому снегуГордых вершин,Да к черному полюВ шесть аршин…Погашен очаг,Замолкла зурна.Где сыщешь, кунак,Хоть мерку зерна?На скалах, в осыпи камнейВместо земли,Где чахнет полынь в пыли?Иль на белом снегуГордых вершин?Иль на поле черномВ шесть аршин?Горе нас гложет,А миру — не жаль!Песня поможет,Развеет печальПо скалам, осыпи камнейВместо земли,Где чахнет полынь в пыли,По белому снегуГорных вершин,По черному полюВ шесть аршин…Смолк певец и с новой силой загомонил базар.
— …Разные, друг, теперь и песни, и люди. И хабары — разные. А знаешь новую песню «Над горами заря поднялась золотая!..»?
— Не слышал…
— Не так слушаешь!
— А как надо?
— На, возьми этот маузер и пойдем воевать за наше поле… шесть аршин.
— Хорошее оружие! — Базалай, сын Базалая, уважительно побаюкал на бугристый ладони маузер и протянул его лудильщику: — А кто будет за меня коней ковать?
— Кони чьи?
— Да чьи бы ни были! Подковы нужны и скакуну князя, и кляче бедняка..
— Погоди, Базалай, сын Базалая! Пусть скакунов сами князья подковывают. Нет, ты представь: я не буду лудить их котлы, гончары оставят их без горшков, пастухи откажутся водить их отары, мельник откажется смолоть их муку… Что тогда? Кому плохо будет?
— Народу. И так люди голодают, зерно — дороже золота ценится. А без работы чем жить?
— Человек с ружьем, в кожаном бешмете, так говорил: мы, русские, своего царя скинули. Думаешь, легко было? Или наши дети от голода не мрут? Первое время трудно всем, даже хуже, чем сейчас, зато после победы.,
— Хороший маузер! — перевел разговор Базалай, сын Базалая. — Дорого взяли?
— На бычка выменял. И еще двадцать три патрона в придачу получил. Сделал так, как Салих Кубталан посоветовал… Такого человека убили. Кто ж не знал моего ученика? В России очень уважаемые люди выразили сочувствие… Ну как, надумал?
— А чего раздумывать, когда дело решенное: иду воевать за землю. Да и за Салиха надо рассчитаться.
— А раньше чего медлил?
— Знаешь, нынче не всякому доверишь свои хурджины. Ты ведь тоже не сразу о Салихе сказал. Держи свой маузер!
— А ты с чем…
— Свое оружие имею, — он вытащил из-за пазухи харбукский однозарядный пистолет. — Доверяю ему — как себе.
Кичи-Калайчи и его друг узнали: в соседнем ауле бедняки решили запахать помещичью землю и завтра весь аул собирается отпраздновать день первой борозды.
Аул этот носил имя владельца земли, бека Мастаха-Старшего. Ветер Революции умчал Мастаха-Старшего в Турцию, но остался и примкнул к отряду карателей деникинкой Добровольческой армии сын бека, Мастах-Младший. Отец завещал сыну: как только белый генерал разобьет большевиков — возвращайся в свой аул, наведи порядок, бунтовщиков-раятов накажи так, чтоб другим не повадно было воровать землю, у которой есть хозяева, на вспашку полей набери работников из дальних аулов.