В здоровом теле...
Шрифт:
— Она здесь, господин, — мрачно объявил он, и по желчному тону Аврелий понял, что он имеет в виду Мнесарету.
Слуга удалился, насупленный и с показным подобострастием, предоставив хозяина во власть его опасной «соперницы».
— Аврелий, ты мне нужен! — объявила женщина, вбегая в комнату, взволнованная и счастливая.
«Наконец-то, — подумал патриций, — наконец-то она поняла!»
Пусть просит что угодно, он ей ни в чем не откажет!
— У меня чудесная новость! — с улыбкой продолжила Мнесарета.
— Ты в меня влюбилась! — рассмеялся Аврелий.
— Ах, перестань шутить, сенатор! Это Музей. Александрийский Музей приглашает меня прочесть цикл лекций!
— Поздравляю! — холодно ответил Аврелий, и глухая ярость закипала в нем. — Женщина в Музее — это высочайшая честь! — добавил он, надеясь, что его тон прозвучал достаточно радостно. — И когда ты уезжаешь?
— Вот для этого мне и нужна твоя помощь! Уже октябрь, и кораблей отходит мало. Я подумала, не найдется ли у тебя…
— О, конечно! — воскликнул он, и жгучее разочарование захлестнуло его. — Как раз через два дня отходит трирема. Это торговое судно, но на нем есть и отличные каюты. Я велю приготовить для тебя лучшую.
— Спасибо, сенатор, я знала, что могу на тебя рассчитывать! — в эйфории воскликнула женщина-лекарь. — Знаешь, с меня полностью сняли все обвинения! Брусок лекарства, найденный у Фуска, признали безвредным успокоительным на травах. Но я так тебе благодарна, Аврелий, за все, что ты сделал. Быть замешанной в преступлении, пусть и косвенно, уж точно не пошло бы на пользу моей профессиональной репутации.
— Тогда выпьем за твою карьеру! — предложил он, потянувшись к кувшину с вином, в котором определенно чувствовал нужду.
— Пей ты, дорогой, а я не могу. Сейчас это важно как никогда!
Аврелий залпом, почти с яростью, осушил чашу.
В проеме двери силуэт Мнесареты светло вырисовывался на фоне осеннего солнца, лившегося из перистиля.
Он лишь скользнул по ней взглядом: ему не терпелось, чтобы она ушла, чтобы запереться где-нибудь в темноте.
XXIII
Пятый день до октябрьских Ид
Кастор бродил по коридорам большого домуса, делая вид, что работает.
Равновесие понемногу восстанавливалось, и, если бы секира имперского правосудия их пощадила, вскоре этот дом снова стал бы идеальным местом для жизни. Мнесарета сама убралась с дороги, и вольноотпущенник уже принес в жертву Исиде горлицу в благодарность за ниспосланную милость, так что теперь оставалась лишь одна императрица, способная причинять вред.
Парис, успокоенный последними событиями, снова начал обращаться с Кастором с обычной надменностью. Союз, заключенный в темные времена, не выдержал испытания, едва миновала опасность.
Из кухни доносился фальшивый и радостный голос Ортензия, вновь колдовавшего над своими обожаемыми соусами.
Даже Фабеллий, наконец-то проснувшийся, участвовал во всеобщем ликовании, отпуская Поликсене дерзкие комплименты — наследие его не столь уж далекой юности. Поговаривали, что его взяла под опеку некая Эрофила.
Кастор решил, что настал момент вытряхнуть хозяина из оцепенения. Вовремя дать встряску господину входило в обязанности верного секретаря.
— У нее широкие бедра! — отчеканил он, избрав тактику лобовой атаки.
Взгляд Аврелия из-за письменного стола испепелил его.
«По крайней мере, он поднял голову», — подумал вольноотпущенник.
— И потом, она гречанка, а это дурная порода!
Аврелий, невозмутимый, отложил папирус и уставился на него.
«Почти дошел до точки, сейчас взорвется», — прикинул секретарь.
Но хозяин не раскрывал рта.
— Кстати, я должен вернуть тебе вот это, — сказал он, протягивая ему рукопись Овидия. — Мне она больше не нужна.
— Ты доволен! — прорычал Аврелий.
— Разве заметно? — с наивным видом спросил Кастор. — Что ж, да, признаюсь, я доволен!
— Она тебе никогда не нравилась!
— Признаю.
— Почему?
— Слишком хороша. Я не доверяю безупречным людям.
— Ты сказал, у нее широкие бедра.
— Не такие уж и широкие, в общем-то. Скажем так, приятно округлые.
— Она умна.
— Слишком.
— Она красива.
— Не поспоришь.
— Так в чем же дело?
— Она мне не нравится, вот и все!
— Ты ревнуешь, — обвинил его Аврелий.
— В любом случае, она уезжает завтра, а у нас есть дела поважнее, — отрезал слуга.
— Я должен тебе кое-что сказать.
Молодой сенатор прервал его скучающим жестом.
— Так лучше. Кажется, я в нее влюблялся, — на одном дыхании выпалил он.
— Да нет же, господин! — заверил его тот. — Это было лишь обманчивое чувство. Ты прислушался к своему сердцу и неверно его понял, вот и все. Как Красс с фигами.
— С какими фигами?
— Ну да, не помнишь? Красс, когда собирался отплыть из Брундизия на войну с парфянами, услышал, как торговец кричит: «Cauneas! Cauneas!», то есть «фиги из Кавна»!
— Ах, да! А на самом деле это был прорицатель, который его предупреждал: «CAVE NE EAS!» — «берегись, не иди!» — вспомнил Аврелий. — Но он не обратил внимания, все равно отправился и пал в бою.
— Вот именно. А греческий язык еще больше, чем латынь, подходит для игры слов! Даже тот порт в Галлии, Марсель, или Массалия… знаешь, почему он так называется? Моряки, не зная, куда приплыли, закричали: «Massai aliea!» — «хватай рыбака!», собираясь допросить старика, подплывавшего на лодке. С другого корабля поняли: «Массалия», и город до сих пор носит это имя! — рассмеялся Кастор.