Чтение онлайн

Парни обратились к собственному корреспонденту газеты «Известия» по Восточной Сибири Леониду Шинкарёву. Тот написал в защиту коллег статью «Дурное настроение».

Л. Шинкарёв вспоминал позже:

«„Известия“ эту историю опубликовали. Авторитет аджубеевской [9] газеты был велик, и после публикации коллектив телевизионщиков, который до этого воспринимал происходящее как дело обычное, тоже поддержал своих товарищей. Обком партии объявил председателю комитета выговор и обязал восстановить уволенных на работе».

Но парни не захотели трудиться под началом такого чиновника. Товарищ Валентина перешёл в редакцию газеты «Советская молодёжь», а Распутин уехал в Красноярск.

Выбор этого города не был случайным. Светлана окончила университет и при распределении выпускников попросила направить её в Красноярск. Уезжать с крохотным сыном из Иркутска, из-под крыла заботливой Виктории Станиславовны, матери Светланы, Распутиным было нелегко, но Валентин, как всегда, показал твёрдый и самостоятельный характер. Раз в Иркутске торжествует чиновничья дурь — поищем работу в другом месте!

Светлане предложили место преподавателя высшей математики в Технологическом институте, выделили комнату в общежитии для преподавателей. Хотя повсюду в стране строили панельные дома с квартирами, названными народом «хрущёвками», миллионы семей ютились в рабочих общежитиях, коммунальных квартирах. Все тяготы бездомья испытали и Распутины. С августа шестьдесят второго до конца шестьдесят четвёртого года мыкались они с малышом на руках в пятиэтажке, напоминающей шумный улей.

О том, как Валентин устраивался на работу, рассказал журналист Владимир Зыков:

«Впервые я увидел Распутина в редакции „Красноярского комсомольца“ в 1962 году. В ту встречу „сопровождающим“ его в редакторский кабинет был собкор газеты „Известия“ по Красноярскому краю Бессонов. Все „комсомольцы“ невольно и в какой-то мере заинтересованно оказались рядом, пока собкор беседовал с редактором Полустарченко. Моя соратница по отделу комсомольской жизни Лиля Моисеева шёпотом объяснила мне, что Валентин работал в Иркутске, написал какую-то „крамолу“, а „Известия“ взяли его под свою защиту и добились справедливости в борьбе с ретивыми администраторами.

Красноярский край в шестидесятые годы был „передним краем страны“, краем Всесоюзных ударных комсомольских строек, таких как Красноярская и Саяно-Шушенская ГЭС, „трасса мужества“ Абакан — Тайшет, Красноярский алюминиевый завод и многих других пониже рангом. Это не могло не привлекать молодого журналиста.

Помню, как Бессонов живо объяснял, что к чему, а Валентин молча, неулыбчиво и как-то понуро стоял рядом и не вставил ни слова в эмоциональный монолог своего „ведущего“.

Когда через полвека после нашего знакомства классик русской литературы Валентин Распутин выступал перед красноярцами в гостеприимном Педагогическом университете в компании с земляками-иркутянами и свердловской киногруппой, проехавшей с ним от истоков до устья Ангары, он вёл себя точно так же отстранённо и сдержанно — прямая противоположность азартному Виктору Астафьеву.

Осенью 1962 года вакантного места для Валентина Распутина в „Красноярском комсомольце“ не нашлось, и его „первой ступенькой“ в журналистской карьере в нашем крае стал „Красноярский рабочий“. Он трудился там, наверное, с полгода и, говоря по правде, совсем измаялся. Наша молодёжная редакция располагалась тогда на верхнем, пятом этаже только что построенного в центре Красноярска дома, а „Красноярский рабочий“ с полным комфортом устроился пониже. Валентин по-соседски частенько заглядывал к нам „излить душу“…

Как я понял, в иркутской „Молодёжке“ (газета „Советская молодёжь“. — A. Р.), где он раньше работал, были несколько иные взгляды на жизнь, чем в красноярской партийной газете. Точно так же „по-комсомольски“ вольготно было и у нас в редакции. Валентин с первых „газетных“ лет привык писать легко и без оглядки. Именно поэтому в „Красноярском рабочем“ с первых же дней всерьёз взялись за его перевоспитание, с чисто партийных позиций: учили уму-разуму, как писать „правильно“. Валентин признавался: „Иногда я специально перебарщивал с затёртыми штампами или же выдавал полнейшую сухомятину, пародируя навязываемый мне стиль. И тогда в секретариате оживлялись: ‘Вот так, именно так и надо!’“.

К счастью, страдания молодого журналиста продолжались недолго. Он перешёл к нам в редакцию на правах „специального корреспондента“. Его феерический стиль буквально ослепил всех. Ну, может быть, и не всех, но наша заведующая отделом комсомольской жизни Римма Иванова добрейшей души человек, никак не могла уразуметь его ярких эпитетов и заковыристых метафор.

А Валентин Распутин вскоре выдал одну из первых зарисовок о семнадцатилетней телятнице. Называлась она, как сейчас помню, „Весна в распахнутых руках“. Была в те годы у всех на устах такая жизнерадостная песенка: „Хорошо свою весну нести на распахнутых руках! Солнце нашей вечной юности не померкнет в облаках!“ Вся зарисовка была — обаяние молодости, наив и радость жизни. Валентин весело, искренне и задушевно расхваливал семнадцатилетнюю простодушную телятницу, которая нигде не бывала, кроме родной деревни, но так много красоты видела вокруг! И заканчивалась зарисовка словами: „Завтра ей исполняется восемнадцать лет. О ней ещё никогда не писали в газетах“.

Хороший подарок получила хакасская девчонка ко дню рождения! И даже наша строгая Римма Леонтьевна была покорена, хотя и несколько озадачена: „Разве можно писать в газете так несерьёзно!“».

О первых годах семейной жизни Распутиных с весёлыми подробностями рассказала уже упоминавшаяся подруга Светланы Галина Николаева.

«В июле 1964 года у меня раздался телефонный звонок. Света с мужем приехала в Иркутск, в отпуск, и приглашала меня отметить своё двадцатипятилетие. Я, конечно, с радостью согласилась. В тот вечер я впервые оказалась за одним столом с Сашей Вампиловым. Были и другие друзья Вали, журналисты, поэт Пётр Реутский, с которым я была знакома раньше. Он, кстати, написал предисловие к первой книжке рассказов Вампилова, выступившим под псевдонимом Санин. Реутский всё вопрошал меня: „А ты знаешь писателя Санина? Ты ещё будешь гордиться, что сидела с ним рядом!..“ Как интересно было в компании весёлых, остроумных людей! Светочка выглядела такой счастливой и красивой радом с Валей.

А время какое было! Какие замечательные произведения публиковались в журналах „Иностранная литература“, „Новый мир“. Стейнбек, Хемингуэй, Апдайк, Харпер Ли. А ведь существовал ещё и самиздат. Помню, какое ошеломительное впечатление произвёл на нас роман Хемингуэя „По ком звонит колокол“ в самиздатовском варианте.

Однажды просматриваю „Книжное обозрение“ и узнаю, что вышел четырёхтомник Хемингуэя. Мне очень хотелось приобрести это издание. Сидим со Светой у неё на кухне, говорим о чём-то, я вспоминаю про четырёхтомник. Проходит сколько-то дней, звонит по телефону Валя: „Подходи к кинотеатру ‘Гигант’, пойдем в бибколлектор, думаю, ты обрадуешься!“ Видимо, Света рассказала ему о моём несбыточном желании. Так я стала обладательницей четырёх книг любимого писателя. Валентин и позже частенько одаривал меня: то двухтомником Цветаевой, то трёхтомником Бунина, то книгой избранных стихотворений Ахматовой.