Чтение онлайн

А переписка с молодыми авторами, которые знакомы только по их рукописям, присланным в редакцию альманаха «Ангара» или в областную писательскую организацию. Молодой Распутин охотно участвовал в благородной работе старших коллег, помогавших новичкам усвоить азы литературного мастерства. В Иркутском областном архиве я нашёл десяток писем Валентина начинающим прозаикам [10] . Все эти послания относятся к концу шестидесятых — началу семидесятых годов, когда Распутин входил в редколлегию альманаха и в правление писательской организации.

Приведу строки из нескольких его писем, относящихся к концу шестидесятых годов. Читатель, думаю, сразу отметит, что взгляд их автора на творчество, тон разговора с адресатами в каждом слове и звуке совпадают с тем, что позже составит особенность Распутина — художника и человека. В них — этих письмах тогда ещё совсем молодого писателя к собратьям по литературе — уже видны и понимание сложности жизни, человеческой души, и необходимость точного, выверенного и согревающего слова, и ответственность за него. А ещё в этих письмах — забота о каждом пробивающемся таланте, дружеское участие в его судьбе, задушевность творческого разговора.

«Уважаемый тов. Грешнов!

Рассказ — я имею в виду „Сибирские звёзды“ — написан, в основном, чисто, те небольшие шероховатости в языке, которые я подчеркнул, в общем-то легко исправимы. Жаль только, что Вы, поддавшись газетной моде, поездку в Сибирь двух молодых людей на постоянное местожительство расцениваете как проявление романтики, жажду экзотики. Ох, уж эти романтика да экзотика! Сколько вреда принесли они Сибири и всей нашей стране, когда тысячи людей едут в дальние суровые края в поисках чего-то необыкновенного, душещипательного и, не найдя его, бросаются обратно. У Вас подобная ситуация повторилась, хотя я не думаю, что рассказ Вы писали именно об этом.

Сложнее тут другое. Взяв за основу рассказа классический „треугольник“, Вы почему-то прибегли к самому облегчённому пути его решения — легче, пожалуй, и не бывает. Тамара не знает, что Володя любит Аню, Володя не знает, что Тамара пишет письма отцу и просится обратно в Ленинград, собираясь оставить мужа в Сибири, в школе никто ничего не знает о тайнах Володи и Тамары. И только секретарь райкома партии совершенно необъяснимыми путями узнаёт о связи учителя и фельдшерицы из дальнего села и вызывает Володю для разговора (почему, кстати, это должен делать секретарь райкома?) — в это время Тамара, воспользовавшись отсутствием мужа, сбегает в Ленинград. Простите, но получилась некая странная для рассказа игра в прятки вместо сложного и открытого (хотя бы для автора) решения той извечной и всегда важной проблемы, которая встала перед героями рассказа.

Вопросы только поставлены, да и то очень робко, а ответов на них нет совсем — впечатление такое, что Вы их сознательно избегали, но от этого работа Ваша стала просто пересказом одной случайной и довольно мелкой истории.

С уважением В. Распутин».

«Уважаемый Анатолий Макарович!

Ваши „Три дня на постоялом дворе“ решено дать в третьем номере альманаха „Ангара“ (май — июнь). К сожалению, мы так и не дождались от Вас хотя бы маленькой справки о Хайларе и Маньчжурии теперешних (помните, я просил Вас?). Пришлось делать небольшое вступление к „Трём дням…“ самим. Оно очень небольшое, и ошибок в нём произойти не может. А очерк пока идёт в полном виде, если, конечно, не считать редакторской правки.

Что касается последних рукописей — их, как видите, приходится возвращать обратно. У рассказа „До финиша близко“ явное несоответствие между первой половиной и второй — он начат широко, эпически, подробно, фундамент подготовлен для большого здания, а закончен быстро и поспешно, психологическая достоверность материала нарушается, появляются сомнения именно в этом повороте темы, именно в этом исходе. Вы и сами признаётесь, что начинали писать роман, затем решили перевести его в рассказ, и это, конечно, не могло не сказаться.

„Чудная поездка“ могла бы пойти среди других, подобных же материалов, где она стояла бы вполне на месте, лучше всего в книжке о Трёхречье (хорошая и нужная, кстати, была бы книжка). Но, согласитесь, публиковать её отдельно, причём на материале чуть ли не стороннем, требующем специального и немаленького разъяснения, покажется несколько странным и непонятным.

И последнее. Было бы очень хорошо, Анатолий Макарович, если бы Вы сделали для нас большой очерк о русском Трёхречье — не этнографический, нет, а скорее, социальный — о жизни русских в стороне от России, об их отношении к ней, о связях между собой, о внутреннем управлении, об отношении к японцам, китайцам, к своим старым авторитетам (к Семёнову, например) и т. д., и т. п. Хорошо, если будут фамилии, конкретные люди. Насколько возможно, будьте откровенней и свободней в нём — я думаю, что мы сумеем напечатать весь Ваш материал.

С искренним уважением к Вам В. Распутин».

«Уважаемый Михаил Яковлевич!

Всё присланное Вами в альманах носит, на мой взгляд, случайный характер.

Две юморески — „Мудрый заяц“ и „Охотничьи были“ — принадлежат к тем анекдотическим устным рассказам, которые давно уже кочуют от одного охотничьего костра к другому. В более или менее похожем виде слышал их и я. В Вашем изложении, перенесённом на бумагу, они потеряли непосредственность, тот слегка грубоватый и всё же милый юмор, который дополняется мимикой, голосом, жестами, не вызывают теперь ни смеха, ни улыбки.

Попытка на серьёзную, уже далёкую от анекдотов прозу сделана в рассказе „Тысяча извинений“. К сожалению, эта попытка так и осталась попыткой. Рассказ, мне кажется, не состоялся. Нельзя на нескольких страничках раскрыть всю глубину той темы, за которую Вы взялись, и нельзя так легко, с ходу, в двух-трёх фразах показать нравственное убожество одного человека и нравственное богатство другого. Слишком это серьёзно. Каждый поступок и каждый характер в литературе нуждаются в доказательстве, и в не меньшем, чем какое-либо положение в математике или физике, — только здесь в художественном доказательстве.

Сказка „Танкага-Басутук“ выдержана в тоне северных сказок — на первый взгляд наивных, но по-своему мудрых, неторопливых, степенных. Из четырёх Ваших вещей она, пожалуй, интересней всего остального, но, к сожалению, она остаётся в гордом экзотическом одиночестве. Если у Вас есть ещё что-нибудь похожее, пожалуйста, присылайте.

С уважением В. Распутин».

«Уважаемый тов. Тютрин!

У итальянского писателя Альберто Моравиа есть одноимённый с Вашим рассказом роман, в котором показывается, насколько это сложная и серьёзная штука — презрение. У Вашего героя это чувство слишком скороспешно и однозначно, и не потому, что оно ошибочно, как раз нет, а потому, что оно должно быть само собой разумеющимся, естественным. Если Андрей нормальный, порядочный человек, то его презрение (это, пожалуй, даже слишком сказано; обыкновенное отвращение) к этой девице является нормальной защитной реакцией уважающего себя человека. Едва ли стоило писать рассказ, чтобы сказать, что зрячий видит свет.