Чтение онлайн

— Что, дорогая?

— Как будто кто-то плачет на заднем дворе.

Электра выглянула в окно на задний двор:

— Совершенно пусто.

— Я уверена, что слышала плач. Знаешь, такой высокий крик, будто от боли?

— Мальчишки, — равнодушно отозвалась Электра, доливая в бокалы вино.

— Ох, Электра, я же сказала, что больше бокала не выпью.

— Дай себе немного воли, милочка, потому что завтра мы умрем.

— Я ни на что не годна буду, кроме постели.

Электра распутно подмигнула.

— Только не начинай опять, пожалуйста.

— Ты разве не находишь его привлекательным?

— Кого?

— Ну как. же, старика, собирающего пустые бутылки. Ну и что, что у него чирей на лбу и вата в ушах, но я слышала, он дает что локомотив.

— Электра!

— Нет, глупышка. Я говорю о докторе Дэвиде Леппингтоне, конечно.

— Пурпурный лучше белого, — отозвалась Бернис, вертя в руках два шелковых шарфа.

— Я сохранила чек, на следующей неделе поменяю. Так вот, не уходи от темы. Итак, добрый доктор. Заинтересована?

День субботы превратился в субботний вечер, а они все болтали на кухне гостиницы. За последний месяц это превратилось в традицию. В субботу перед обедом Бернис угощала Электру бутылкой вина, и они показывали друг другу купленные утром наряды или просто чесали языки. Поначалу Бернис смущали поддразнивания Электры. Теперь же она понимала, что все это шутки ради. Они прекрасно ладили и наслаждались обществом друг друга.

Откинув назад иссиня-черные волосы, Электра примеряла серьги, купленные на ярмарке на главной улице Уитби.

Бернис склонила голову набок, прислушиваясь. Она была уверена, что слышала слабый крик, доносящийся от реки, которая текла за высокой кирпичной стеной заднего двора. Возможно, это и дети, подумалось ей. Или даже птица. И все же звук был странно мучительным. Как будто кто-то испытывал невероятную боль.

Пока Электра пыталась выведать у нее, что она думает о докторе Леппингтоне, Бернис смотрела в окно. Над вершинами гор вздувались темные тучи. Надвигалась гроза.

— Может быть, он пригласит тебя как-нибудь пообедать, — говорила Электра. — Ты согласишься?

Бернис собиралась ничего не говорить Электре об этом, но не смогла устоять перед искушением увидеть выражение ее лица.

— А он уже пригласил, — сказала она довольно небрежно.

— Да ну! — Изумление Электры принесло Бернис глубочайшее удовлетворение. — Ты ведь согласилась, правда?

Бернис с улыбкой кивнула.

— О, девочка моя, — расплылась в улыбке Электра. — Когда?

— Завтра вечером. Мы пойдем в «Сороку» в Уитби.

— А, хороший выбор. Боже, я достану завтра днем свою косметичку, и мы так над тобой поработаем, чтобы он голову потерял от вожделения.

За счастливой болтовней они принялись решать, что наденет Бернис к завтрашнему обеду. Снаружи на город наползали темные тучи. И выглядели они в точности, как крылья бескрайней летучей мыши, распахнувшиеся будто для того, чтобы стереть с лица земли все человечество.

СЕКС, СЕКС, СЕКС!

О боже, это по мне. Что он со мной делает! Какие слова он говорит! Грязные слова. Но они так возбуждают. Интересно, решусь ли я на минет?

Bсе когда-нибудь бывает в первый раз, а как иначе, спросила она себя. Да, давай же, сделай это.

Фиона Хилл, нежась, потянулась в постели, позволяя целовать себя с головы до ног. В номере 101 «Городского герба» было тепло — они нагрели комнату так, что запотели стекла.

— Сейчас я поцелую твою грудь, — бормотал ее любовник. — Потом я стану целовать твой живот, потом я стану целовать твои бедра, потом я стану... юм, юммм-эр...

Фиона Хилл заерзала ногами по простыням, наслаждаясь каждым пропитанным сексом мгновением. Ей было двадцать девять. Уж поверь мне, думала она, давно, давным-ДАВНО пора. Она весила чуть больше 7 стоунов [13] . Худенькая, тонкокостная, кареглазая. Волосы? Мышино-русые. Не неприятная. Обычно она носила толстые очки в синей оправе — но только не сегодня, сегодня никаких очков. Ты это заслужила. Ты заслужила хотя бы раз быть центром вселенной. Ты заслужила быть предметом желания: жаркого, сексуального — да, да, выговори это — животного желания.

Ты заслужила, чтобы тебя... тебя... давай же, сказала она себе. Не сдерживайся. Произнеси это гадкое, это распутное слово.

Трахали.

Ты заслужила, чтобы тебя трахали.

Теперь она выдохнула это гадкое слово вслух:

— Трахни меня, Мэтт... пожалуйста, трахни меня.

Трахаться.

Само слово у нее на языке казалось странным — возбуждающим: и необычным, и грязным одновременно.

Трахаться.

За все свои двадцать девять лет она и про себя не могла этого слова произнести, не залившись при этом жаркой краской. А потом сломя голову бежала в исповедальню, как будто за ней гнался сам Люцифер. И рассказывала все отцу О'Коннелу. О грешных ощущениях внизу живота, о журналах, которые девочки на работе подбрасывали ей на стол, и о том, как — и где — она намыливалась в ванной, даже если знала, что кожа у нее уже чистая; но ей нравилось то ощущение, которое возникало всякий раз, когда по коже скользили намыленные пальцы.

Секс.

Но теперь плотина прорвана. Она столкнулась с Мэттом на вечеринке в честь помолвки подруги. Он отвез ее домой — ну, до полдороги. Вдруг он остановил машину и поцеловал ее. Силы небесные, как же она разнервничалась; ей казалось, что внутри нее надувается воздушный шар, растет все больше и больше и больше, вот-вот взорвется.

А потом что-то действительно взорвалось.

Все это было безумие — полнейшее безумие.

Через две минуты он уже был на ней, заполняя ее, пока ей не стало казаться, что она расколется на части — я была в экстазе? в агонии? я потеряла рассудок?

Мне это нравилось, думала она потом. Двадцать девять лет — я все еще девственница.

Но этому пришел конец.

Секс.

Она открыла глаза, на губах у нее играла улыбка. Заходящее солнце пробилось сквозь облака, и теперь забредший в окно луч залил красным стену номера. Он блестел на стекле, закрывавшем картину, на которой в озере плавали обнаженные мальчики. До нее донесся запах красной розы в высоком фужере. Несказанно душистый и сладкий, он как будто плыл сквозь ее кожу, чтобы согреть ей кровь. Сердце ее пело от чистейшего счастья.