Чтение онлайн

Лесток привёз эти слова поздно вечером двадцать четвёртого, а в два часа пополуночи двадцать пятого Елизавета с несколькими приближёнными помчалась в санях в казармы преображенцев.

Стужа стояла страшная, сырая, тяжёлая — не продохнуть. Только в Петербурге бывали такие. Полная луна в большом красноватом круге, и снег не блестел, а будто раскалённо тускло светился. Пока мчались, как и чем бы ни прикрывались, всё равно разговаривать было невозможно — обжигало горло, жгло носы, лбы, щёки, глаза, из них текли тут же замерзавшие слёзы. Лошади стали похожи на пушистых белых клубящихся, хрипящих чудовищ.

Но, как ни закоченели, в казармы она влетела пулей и, встреченная радостным рёвом, утирая всё ещё слезившиеся от мороза глаза, громко выкрикнула:

— Ребята, вы знаете, чья я дочь! Подите за мной!

И назад уже с ними, с преображенцами. Вернее, впереди них, не замечая стужи и, как ни странно, ничего не обморозив, не простудив даже горла.

Сама разбудила во дворце правительницу Анну Леопольдовну и фрейлину Менгден, спавшую в её спальне:

— Сестрица, пора вставать!

— Как, это вы, сударыня? — удивилась та, продирая глаза и ничего ещё не понимая.

Остермана, Миниха и прочих арестовали в их домах, и к восьми часам пополуночи, то есть к восьми утра, всё было кончено.

Посыльные побежали звать знатных в тот же день во дворец на присягу. Елизавета Петровна назначила совет, в который допустила бывшего вице-канцлера князя Черкасского, фельдмаршала Трубецкого, адмирала Головина, тайного советника Бреверна, генерал-прокурора сената Трубецкого, тайного советника Бестужева и обер-шталмейстера Куракина. На совете была составлена присяга, она её подписала и повелела разослать по стране.

У её дворца зажгли огромные костры, поставили бочки с вином, которое раздавали бесплатно, и к полудню казалось, что тут уже весь Петербург от мала до велика, люди всех чинов и званий, все войска, — людское море ликовало, пело, плясало, орало, смеялось, будто лютая стужа всем им нипочём, хотя она усиливалась.

В четыре часа пополудни, когда окутанное морозом солнце коснулось горизонта, при пушечной пальбе и распахнутых во дворце окнах начался благодарственный молебен, а потом приведение к присяге.

— Кто таков? — вяло спросил князь, глядя на Ивана сонными заплывшими глазками. Он лежал на высокой изразчатой лежанке в распахнутой полотняной рубахе.

— Из воров.

— Шутишь?

— Такое шутить — себя губить.

— Верно. Имя как?

— Ванька Каин, хожу неприкаян.

— Неприкаян? Отчего?

— От нрава своего. От алкающей ду...

— Стой! — Князь наконец очнулся и только тут, видно, вник в то, о чём они говорят, и удивлённо уставился на Ивана, почтительно стоявшего у двери. Медленно поднявшись, свесил с лежанки икристые ноги в белых нитяных чулках. — Кто, говоришь, таков?

— Из воров, — повторил Иван, ослепительно улыбнувшись.

— Не шутишь... и не боишься?

— Боялся б — не совался и так не наряжался.

— Машкерад?!

Голос стал резким, округлое бугристое лицо перекосила гневная гримаса, глаза превратились в щёлочки; ещё бы, наверное, миг — и он крикнул бы адъютанта и солдат, но Иван просительно-успокаивающе поднял обе руки и, продолжая сиять улыбкой, быстро стал объяснять:

— Не гневайся! Не ради забавы, не ради корысти устроил машкерад. Утром в приказ твой чин чином пришёл, в своём обличии, и адъютанту твоему толковал, что дело к тебе имею государственное, только одному тебе доступное и в твоей власти состоящее, а он то ли башку имел с утра туманную и не всё понимал, то ли решил показать, какая у него самого власть, — не допустил до тебя. Нет — и всё! Но видеть-то мне тебя надо — вот и оделся. Тут уж и слова ему иные говорил, и рожу не свою склеил — он меня и не признал — вишь, пустил.

Иван показал, какую он сделал рожу, а вместе с ней и всю фигуру, осанку, движения, и стал до того на себя непохожим, что князь разинул губастый рот; перед ним стоял надменный щеголеватый офицер из самых что ни на есть благородных.

— Ловок! — шумно выдохнув, одобрительно сказал князь. — Каин, говоришь?

— Ванька Каин прозвище, а по родству — Осипов Иван.

— Та-а-ак! Какое же дело имеешь?

— Вот!

Подал ему сложенные бумаги, которые держал под кафтаном на груди. Тот развернул, начал читать про себя, потом, дойдя до главного, почитал вслух, мо медленно, подолгу прерываясь и в эти перерывы всё внимательнее разглядывая Ивана:

— «...повинную я сим о себе доношеннем приношу, что я забыл страх Божий и смертный час и впал в немалое прегрешение. Будучи на Москве и в прочих городах во многих прошедших годах мошенничествовал денно и нощно: будучи в церквах и в разных местах, у господ и у приказных людей, у купцов и у всякого звания людей из карманов деньги, платки всякие, кошельки, часы, ножи и прочее вынимал...»

Князь Яков Кропоткин был главноначальствующий Сыскного приказа. Сей приказ, а вовсе не полиция, сыскивал и ловил на Москве всех, кого следовало ловить, сажать и разыскивать. Полиция ему только помогала чем могла и, по существу, подчинялась. И войска московские подчинялись любые, в любых количествах. В общем, сила в руках князя Кропоткина была огромная, и, прежде чем пойти к нему, Иван, конечно же, поспрашивал всех, кто хоть малость знал его, и особенно давнего товарища своего Алексея Иванова, плечных дел мастера, у которого одно время жил. Тот встречался с князем больше других и сказал, что спесив, но не больно, умён, но бывает простоват, если же ему глянуться да посмешить — вовсе человек. Боярин боярином, но человек. Глянуться — это проще простого. Искал только подходящее время. Всё приготовил — и ждал. И вот нынче утром весть про Елизавету Петровну, что позавчера взошла на престол. Ещё мало кто и знал. Не объявлено ещё в Москве-то. Но он-то, князь-то, наверняка знает. Русский боярин-то, радуется небось.

Телом князь был сырой, лицом тоже, и всё оно было в мясистых буграх: толстый курносый нос бугром, брови, щёки, даже под глазами выпуклые бугорки. А кожа вся дырчатая, в крупных порах. Неприятное лицо, долго смотреть на него не хотелось. Глаза же до того затекли, что не мог даже разобрать, какого они цвета.

Князь прочёл вслух ещё одно место:

— «...а товарищи мои, которых имена значат ниже в реестре... которых я желаю ныне искоренить, дабы в Москве оные мои товарищи вышеписаных предерзостей не чинили... для сыска и поимки означенных... дать конвой, сколько надлежит, дабы оные мои товарищи впредь как господам, офицерам и приказным, и купцам, так и всякого чина людям таких предерзостей и грабежа не чинили, а паче всего опасен я, чтоб от оных моих товарищей не учинилось смертоубийства...»

Посмотрел отдельный реестр с полусотней фамилий.

— Когда же можешь сделать их забратие?

— Нынче же.

— Нынче же?!

— Когда, конечно, день на ночь пойдёт. Всех не успеть, не управимся, но большинство зажмём-возьмём, коли солдат достанет. Многих только разом и брать, чтоб не опомнились и не снеслись.

— Знаешь всех, где кто?

— Конечно.

— Всех, всех?

Иван улыбнулся:

— Может, рассказать, как третьего дни с генерал-полицеймейстерской спальни кожа слезла.