Чтение онлайн

— Начали, начали! — подгонял меня парень из-за толстого стекла.

— С раннего детства… — растерянно пробормотала я. — Еще в детстве…

На какое-то время я растерянно умолкла, пытаясь вновь вскарабкаться в седло и вернуться к своему детству.

— Уже в детстве… — в третий раз промямлила я, — мечтательность и этот… как его… — Я жалобно посмотрела на редактора.

— Душевный порыв, — сжалился он.

— Душевный порыв, — послушно повторила я. — Он… сопровождал каждый мой шаг. Позже, в годы учения, подружилась я с тем, что принято называть музой. — Слава богу! Кажется, экстаз возвращается, щеки заливает знакомое доброе тепло. — Бутоны, завязавшиеся в отрочестве, распустились в годы студенчества пышными цветами. Родилось первое стихотворение. Помнится, я писала его в уголке за печкой. Эти первые поэтические опыты не отличались, разумеется, совершенством формы, зато била в них через край юношеская непосредственность, духовная красота, чистота…

— Пододвиньтесь ближе к микрофону, — прервал меня металлический голос из динамика, — и повторите все, начиная от печки.

— От какой печки?

— За которой вы сидели. Начали!

— Уголок за-а печкой… — заикаясь выдавила я, чуть не проглатывая микрофон. И почувствовала, что душевный порыв уже не вернется. Ни сейчас, ни завтра, ни через двадцать лет. — Послушайте! — обернулась я к редактору.

— Что случилось?

— С меня хватит!

— Почему?

— Рассказывать о себе — невозможно!

— Так расскажите о других.

— О других?! — Я встала и с грохотом отодвинули стул. Самолюбие не позволило разбить микрофон. — Пусть они сами попробуют рассказать о себе!

И, уходя, хлопнула дверью.

Перед собранием известных критических тузов стоял еще совсем молодой, но уже основательно поработавший пером подмастерье критического цеха. Ныне он держал экзамен — его принимали в гильдию. Хотя спина и грудь юного неофита были мокры от пота, однако ответы сыпались бойко, что свидетельствовало о его ранней мудрости.

— А теперь, — вопрошал один из строгих экзаменаторов, — скажите-ка нам вот что: как вы оцените пьесу анемичную, бесхребетную и вообще никому не нужную?

— Мы напишем, — недолго думая ответствовал новичок, — что сия драма предназначена для камерного исполнения и как таковая существенно раздвигает границы жанра.

— Следующий вопрос, — просипел маститый критик, чье чело пересекала морщина, появившаяся, по утверждению коллег, от интеллектуального перенапряжения. — Как отзоветесь вы о произведении с явными признаками графомании, автор которого — человек с весом?

— Напишем, что, несмотря на отдельные просчеты, произведение подкупает искренностью, неизбывной верой в добро и четкой авторской позицией.

— А если наоборот: книга безусловно талантлива, а ее автор — личность, никому не известная?

— Тогда, разумеется, скажем, что, невзирая на некоторые достоинства, произведению не хватает более или менее определенной авторской позиции и твердой веры в добро.

Экзаменаторы переглянулись и одобрительно закивали головами.

— А как вы поступите в том случае, — задал свой вопрос третий, — если автор много лет пишет одно и то же, безнадежно повторяется, короче говоря, никак не может вырасти из коротких штанишек?

— Да очень просто, — улыбнулся такому легкому вопросу кандидат на звание мастера. — Похвалим автора за то, что не разбрасывается, как другие, знает, чего хочет, преданно верен глубоко изученной области жизни, например рыбалке с лодки или рыбалке без лодки.

— Прелестно! А как мы охарактеризуем скучное, усыпляющее произведение?

— Напишем, что действие в нем бурлит и кипит подспудно, в глубинных пластах.

— Что следует сказать о рыхлом, растянутом, незавершенном рассказе?

— Что этот рассказ — заявка на будущую повесть. А если, — разошелся юноша, — если рыхла и растянута повесть, то пишем, что это заявка на будущий роман; а ежели перед нами рыхлый и незавершенный роман — пишем, что автор готовится к качественному скачку!

— Так-то так, — с завистью прищурил глаза самый младший из мастеров критического цеха, — но как оценить книгу в том случае, если сам не знаешь, чего она стоит?

— В этом случае мы добросовестно перескажем содержание и выразим удивление, даже возмущение по поводу того, что книга до сих пор не подверглась глубокому и всестороннему анализу! — бойко выпалил экзаменующийся.

Старейшина гильдии завистливо кашлянул и подсунул еще более каверзный вопрос:

— А что надлежит сделать с критиком, который нарушает законы нашего цеха?

— Похоронить заживо со всеми бебехами! — последовал суровый и по-юношески бескомпромиссный ответ.

Критики одобрительно захихикали. Это дружное хихиканье было свидетельством того, что другого столь слаженного коллектива не найдешь даже в среде садоводов-любителей.

— А я не согласен! — поднял вдруг голос один из членов синклита, который до сего времени дремал в уголке.

Гильдия вздрогнула от неожиданности и вонзилась глазами в выскочку.

— Да, я протестую! — исполненным благородного возмущения голосом повторил смельчак, иначе говоря — белая ворона критического цеха.

— Как это понимать? — тихо, но не без угрозы вопросил старейшина.

— А так и понимать! — отрезал бунтарь. — Слово «бебехи» неупотребительно! Оно отсутствует даже в многотомном словаре!

— Поэтому… именно поэтому я и предлагаю его похоронить! — нашелся экзаменующийся.

Все с облегчением вздохнули, и чуть было не взорвавшийся от перегретых паров цеховой котел остыл до нормальной температуры, а белая ворона почернела.

Вновь воцарилась здоровая, деловая атмосфера.

— Что следует сказать о книге, которую никто не купит и не станет читать?

— Что книга сама найдет путь к сердцу читателя.

— Что должны говорить критики о критиках?

— О своих коллегах по цеху критики должны писать только хорошо или очень хорошо, — сыпал кандидат. — Во имя самокритики допустимо, конечно, сделать несколько замечаний — из области морфологии, лексикографии или санскрита, тем самым скромно подчеркивая необычайно возросший общий уровень критики и свою собственную незаурядную эрудицию.