Варшава
Шрифт:
– Не мало…
– Ну так и не это самое. Я вон никак на видик не могу заработать – третий раз уже.
– Сам виноват – все проебываешь.
– Ай, сколько той жизни…
Старший выключает свет. Анжела садится на кровать старшего, снимает кофту. Мелькает черный лифчик. Старший стягивает джинсы-«мальвины», остается в «семейных» трусах и высоко натянутых носках. Спереди трусы оттопыриваются.
Жора храпит на кровати у окна. Маргелов ворочается во сне, неразборчиво бубнит.
Анжела стягивает колготки, бросает на тумбочку. На ней трусы черного цвета. Она и старший залезают под одеяло, возятся. Скрипит кровать.
У меня встает, я дрочу.
Я вздрагиваю, просыпаюсь. Кто-то орет:
– Хули ты мозги ебешь? Я что, плохо объяснил?
Автобус стоит на обочине, у леса. Над шоссе – туман. По салону идут бугай в рыжей кожанке и дядька с усами, в пуховике.
Бугай выхватывает у Анжелы мятые «тысенцыи», считает.
– Сто пятьдесят, я сказал – сто пятьдесят.
– Я сто пятьдесят и дала…
Усатый подходит ко мне.
– Сто пятьдесят тысяч.
Я сую руку в карман, достаю деньги.
Спереди старший что-то говорит быку в вязаной шапке. Бык кричит:
– Не еби вола!
Я отдаю усатому деньги.
Старая тетка говорит бугаю:
– Да нет у меня, растратила все, внукам купила…
Он хватает ее сережку в ухе.
– Тогда это снимай, если бабок нет. Кому сказал?
Тетка роется в сумке. У нее дрожат руки.
Идем по базару в Белостоке – я, старший, Анжела и Жора. Ряды одинаковых павильонов. Обменники с вывесками «Kantor». Надписи на русском: «Джинсы», «Кожа», «Ангора». Старший говорит:
– Для себя покупать лучше в палатках, там дешевле. У этих только если оптом.
Вся палатка завешана джинсами. Я рассматриваю их. Рядом – еще одна компания русских. Толстый мужик обнимает за плечи тетку с короткой стрижкой.
– Ну что ты, как девочка? Зайди и померь.
– Ага, девочка, у нее уже тридцать четыре аборта было, – говорит другой мужик.
Они хохочут. Тетка заходит в палатку, снимает штаны, остается в красных трусах. На правом колене – большой пожелтевший синяк. Она натягивает синие джинсы.
Я показываю на черные джинсы «Cross», спрашиваю продавщицу:
– Иле то каштуе?
– Пятнасьце доларов.
Тетка снимает джинсы, отдает продавщице деньги. Полячка сует их в сумку на поясе. Я захожу в палатку, стягиваю грязные «ливайсы».
Старший говорит:
– Теперь баксы провезти через границу – и все, можно бухать.
Я спрашиваю:
– А что, нельзя вывозить?
– А, ну да – ты ж первый раз. Пшеки не хотят, чтоб вывозили доллары, им не выгодно. Им надо, чтоб мы здесь, у них деньги тратили… Так что могут доебаться. Прячь деньги хорошо, а то получится, что зря съездил.
Анжела спрашивает:
– А на личный досмотр часто вызывают?
– Тебя – обязательно. А вообще, кроме шуток, – могут вызвать любого. Но я вот сколько вожу – тьфу-тьфу-тьфу, такого не было. Поляки не любят грузинов, армян – черножопых, короче. Раз, помню, стояли на таможне в Бресте, и их приехал целый автобус. Мужиков всех – на личный досмотр, а баб – в гинекологический кабинет. И что вы думаете – нашли золотые цепочки, у мужиков – в резинках трусов, ну а у женщин, соответственно…
– Это неправда, ты сам придумал, – говорит Анжела.
– Ничего не придумал, все так и было. Хочешь – сама спроси у поляков, они тебе много чего расскажут.
В купе со мной – опять Люба с Валей и тетка помоложе, Алла. Ей лет двадцать восемь, максимум – тридцать.
Заходит поляк-таможенник – пожилой, толстый, с опухшей рожей. Мои баксы – в кармане новых джинсов, в пакете на дне сумки, под остатками товара.
Поляк открывает молнию, сует руку в сумку, достает пластмассовую миску, бросает назад.
– Баксы маешь?
Я качаю головой. Поляк лезет в сумку Аллы, вынимает скомканную газету, кладет на столик. Мы молча смотрим на него. Он разворачивает газету. В ней – шкурки сала, хлебные крошки и смятая голубая коробка «Tampax».
Он молча выходит, задвигает дверь купе. Алла скручивает газету, прячет в сумку.
Валя говорит:
– Это еще нормально. А то я раз ехала – одну женщину заставили развернуть каждую конфету в пакете.
Поезд останавливается на вокзале в Гродно. Алла говорит:
– Ну что, давайте, может, сложимся, отпразднуем поездку…
Валя кивает.
– Можно, вообще-то, расслабиться… Столько нервов эта Польша отнимает… Наверно, надо две, да?
– Да, две – самый раз, – говорит Люба. – А кто сходит? Может ты, Володя?
– Хорошо, схожу.
Соседки дают мне «зубров», я добавляю.
– Значит, две бутылки водки – простой, нашей, и какой-нибудь закуски, – говорит Алла. – Короче, сам разберешься.
По перрону ходят бабки, держат бутылки водки, пива, палки сухой колбасы, банки с квашеной капустой и вареной картошкой. Я покупаю банку капусты, банку картошки, хлеб и две бутылки «Столичной».
Алла льет водку в пластиковые стаканы.
– Ну, за возвращение.
Чокаемся. Я выпиваю, беру рукой вареную картошину – вилок нет. Она рассыпается.
– Ты в Польшу первый раз ездил? – спрашивает Алла.
– Ага.
– Ну и как?
– Два с половиной лимона.
– Ничего себе…
– Что, слишком мало?
– Наоборот, много. Я первый раз шестьсот взяла – полтора года назад.
– Но тогда, наверно, и доллар стоил меньше…
Поезд резко трогается, я хватаюсь за край стола.