Чтение онлайн

— Очень воодушевляет, — пробурчал юноша едва слышно. — А там точно книги второй, коня первой, память третьей? Я, кажется, другое слышал.

— Я тоже сомневаюсь, — призналась Ульяна. — Что-то муж рассказал... Каким-то сказкам сотня лет, а другим вся тысяча. Вот сейчас я тебе рассказала, что-то перепутала, а до меня перепутала нянька, а раньше — её бабка. Да ты на месте сообразишь — чай не дурак из сказки!

Вот тебе и указания, подумал Никита, но не стал ничего говорить девушке, которая ради него нарушила все правила, да ещё как маленькому разжёвывает... Ей уж идти пора, точно заметят! Ульяна тоже поняла, что задержалась и вновь принялась копаться в кармане — на этот раз в поисках платка.

— А тебе какой интерес, Ульяна Тихомировна?

— Первое: ты мне не чужой, хоть чем помогу. Второе: Третьяну помогу... — сказала Ульяна и почему-то замолчала.

— А третье? — спросил Никита, догадавшись, что Ульяна от мужа научилась обозначать числами мысли и что «третье» будет самым важным.

Ульяна встала, обернула голову волшебным платком прямо поверх цветочного. Стоило девушке завязать узелок под подбородком, как она исчезла. Никита по звуку шагов проследил её путь по комнате. Скрипнула, открываясь, дверь.

— Ульяна?

— Третье... Вдруг ты Варвару вытащишь, Никитушка? Никита Михеевич, то есть...

Царь Михей вышел на балкон нарядный, в короне-ободе с рубинами и сапфирами. Царица Искра в лучшем платье, вышитом цветами и листьями кислицы — на счастье — стояла рядом и до последнего держала каменное лицо, а потом вдруг разрыдалась и убежала. За ней последовали несколько девиц из тех, что высовывались из окошек женской половины. Никита вроде заметил и Ульяну — показалось, что мелькнул жёлто-зелёный платок. Мужчины же вышли к самим воротам. Никто не проронил ни слова — словно и не потешались вчера над царевичем. Один Третьян широко улыбался и легкомысленно махал рукой.

— Как договорились, сын. В добрый путь! — крикнул царь с балкона.

Никита поднял вверх маленький круглый щит с изображением улыбающегося солнца и развернул коня, напоследок попытавшись заставить его прогарцевать. Горошек то ли не смог, то ли не захотел. Никита по глупости признался конюху, что коня придётся оставить. Вряд ли на обратном пути кощеева сестра расстанется с подарком — если будет обратный путь. Поэтому конюх резонно заключил, что племенных коней для такого дела жалко, и выделил царскому сыну Горошка — серого в яблоках молодого жеребца.

— С придурью, — отрезал немногословный конюх, передавая поводья, и Никита усомнился, о коне ли это он.

Никита позволил Горошку самому выбирать темп. К его радости, конь скакал ровно, и юноша любовался знакомыми полями, где ровные ряды зелёной ещё пшеницы клонились по ветру; сочной травой лугов, которую топтали пятнистые коровы; речушкой, искрящейся от солнечных лучей; наслаждался летним ветерком, который нёс сложные запахи. От деревушек тянуло костром и свежим хлебом, от леса — влажной почвой, а от дороги под копытами — пылью.

И вдруг всё это разнообразие стало досаждать, давить на голову. Даже звуки, и те показались слишком сложными — птицы поют, грачи орут, пастушок в поле насвистывает, мушки гудят, копыта... Цок-цок, цок-цок... Никита сжал ногами лошадиные бока, и Горошек понял, помчался так, что только ветер в ушах свистит!

Только лишь завидев иву, Никита натянул поводья. Сразу приближаться не стал — спрыгнул с коня, подвёл к реке напоить и напился сам. Рёбра как будто сузились, дышать стало тяжко. Кожаный пояс стиснул живот, а рубашка такой тяжёлой показалась, словно бы не из льна соткана, а из железа сплавлена. А это он ещё кольчугу решил пока не надевать!

Карп проплыл, алой чешуёй блеснул, и Никита, сам не зная почему, посчитал это хорошим знаком. Не дав Горошку пощипать траву, Никита потянул его за поводья к иве. Ноги едва шли, словно мышцы разом превратились в кисель.

«Ну что ты, Никитка, на днях тут сидел и ничего не боялся! — думал юноша. — Это даже не царство кощеево, это знакомая ива, речка почти что родная. Карп вон, и тот вроде как подмигнул... Всё получится!»

Ива гладила речную гладь ветвями, а капельки воды подпрыгивали, как будто хотели достать и верхние листочки. Никита отпустил поводья, достал из заплечного мешка тканевую сумку, а из неё — горецвет. Свежий, ничуть не смятый — наоборот, распустился. Покуда есть в мире горе, пока льются слёзы — не завянет горецвет. Белые цветы — плохой знак, так говорят? Но горецвет только следует за бедой, обращая слёзы в прекрасные бутоны, которые распускаются на глазах, растопыривая лепестки-лезвия.

— Ах ты злодей! — Никита сунул порезанный палец в рот. Красное пятно быстро впиталось в лепесток и окрасило его в неприятно-розовый цвет.

Никита обошёл иву, уклоняясь от игривых веток, норовивших оставить листья в его кудрях.

Откуда солнце каждый день бежит — так странно Ульяна сказала. Ведь говорят: солнце встаёт, восходит, поднимается, рождается. Бежит... Сбегает. Должно быть, от Кощея подальше.

Ещё не поздно передумать, уйти... Никогда не возвращаться во дворец. Кто знает, вдруг Никита так бы и поступил, только чтобы жить свободной жизнью, рыбачить, грибы да ягоды собирать, птиц вольных слушать... Всё бы бросил, всё забыл — и материнские глаза, то ледяные, то тёплые, как летнее небо; и поучения отца на рыбалке; и дружеские перепалки с братьями... Но теперь, после того, как Ульяна приходила, нельзя. Как теперь не вызволить Варвару!

Никита встал лицом к востоку и спиной к стволу. Постойте-ка, а вдруг наоборот! Он развернулся к стволу, потом опять от него. Горошек зафыркал, заржал.

— Ты ещё надо мной потешаться будешь! — прикрикнул Никита и решилостаться спиной к иве. Вдруг всё затихло — и ветерок, и птицы. Горошек поднял голову от сочной травы и смотрел на Никиту карим глазом из-под густых ресниц.

Страшно. Никита никогда не видел настоящего колдовства. Ульянин платочек не в счёт. А уж тем более самому!.. Ветер толкнул ветку Никите в спину, и само получилось, что юноша встал на одно колено и прошептал горецвету, сжатому в кулаке:

— Покажи путь в Кощеево царство! Покажи, куда Варвара ушла!

Ладонь обожгло холодом, Никита охнул и разжал пальцы. Не было больше цветка — с ладони текло белоснежное молоко, и Никита готов был поклясться, что на вкус оно солёное, как кровь. С каждой упавшей каплей из земли стремительно вырывалась стрелка, тянулась к солнцу, как будто хотела высосать и его тепло. Стрелки вытягивались выше травы, набухали и лопались, обнажая белые лезвия. Распускались всё новые и новые горецветы, образуя дорогу, а первые таяли...