Чтение онлайн

У ворот особняка стояли три кареты скорой помощи, то есть три белых микроавтобуса «Фольксваген», с разных сторон перечёркнутые кроваво–красными крестами.

— Заходите, пожалуйста, в дом, — настойчиво приглашал изрядно перепуганный охранник (он всё ждал условного знака от строгой хозяйки, но так и не дождался; а когда началась стрельба, он панически покинул пост и, благоразумно выждав несколько минут в подсобке, в соответствии с инструкцией позвонил в правоохранительные органы и вызвал «скорую»). — Там три трупа и один ещё живой. Какой–то мужчина.

— Никуда я не пойду, — хладнокровно парировал, очевидно, главный врач прибывшей бригады. Его полное лицо было в пшеничных подусниках, и флегма очень шла к его мягким чертам. — Сначала пусть осмотрит дом милиция. Моя милиция меня стережёт и бережёт от глупостей. Разве нет?

— Милиция будет с минуты на минуту, а там человек умирает, — уже гораздо спокойнее и миролюбивее сказал охранник с кобурой на боку.

— Никуда я не пойду, — продолжал тянуть своё главный. — Мне что, больше всех платят, что ли? Мне что, заплатят за нарушение инструкции?

Охранник между тем успокоился окончательно: он предупредил всех своевременно (несколько проведённых в страхе за свою жизнь минут не в счёт, это недоказуемо), он тоже выполнил ту работу, за которую ему платят, а там — как себе хотят. На то они и власти. И боссы.

Когда к Г омеру, убившему Натали из пистолета, зажатого в руке Жорика, вновь вернулось сознание, он ожидал увидеть продырявленное лицо пикантной старухи.

Но на сей раз над ним склонился усатый туз в белом халате. Врач?

«Истекает кровью», — услышал он неторопливый вердикт и прикрыл глаза. Неужели это о нём? Как можно истекать кровью и испытывать неземное блаженство?

Как всё перепутано на белом свете. Мы столько ещё о себе не знаем. Да и узнаем ли когда–нибудь правду, которую страшимся знать?

Впрочем, он нисколько не удивился бы, если бы вдруг открылось, что над ним колдует ласковый персонал с того света. Кто бы то ни был, эта говорливая толпа мешала ему дочитывать заключительные строки, которые он воспринимал то ли как завещание, то ли как напутствие. Свой же собственный текст он читал так, будто видел его впервые, и сквозь строки проступал сокровенный смысл, который он, вроде бы, в работу и не вкладывал. Уж не сошёл ли он с ума?

«А вот Германн сошёл с ума. Причём он как–то так слишком буквально, «по- немецки» сошёл с ума, так, что, будучи сумасшедшим, производит впечатление слегка просчитавшегося, обдёрнувшегося. Сошёл с ума — значит, ошибся, недоучёл, не додумал. Ошибка, сбой в механизме, подменили «туз» «дамой». Ещё чуть–чуть — и дама «сощурилась» бы самой фортуне. Вера в то, что всё могло быть иначе, нежели случилось, и есть сумасшествие. Сумасшествие Германна — это и метафора, и приговор одновременно.

Несмотря на вполне оптимистическое, «доброжелательное» «заключение» — всё вернулось на круги своя и пошло своим чередом — странная повесть, пиковое достижение пушкинской прозы, оставляет двойственное впечатление: с одной стороны, Германн закономерно сошёл с ума; а с другой стороны, причина, по которой он оказался во вполне реальной «Обуховской больнице в 17-м нумере», — деньги, страсти и расчёт — никуда не исчезли из того мира, где нашли своё счастье Томский и Лизавета Ивановна. Женихи, «молодые люди, расчетливые в ветреном своем тщеславии», всё так же мало обращают внимания на хорошеньких и мечтательных бесприданниц, предпочитая им «наглых и холодных невест» в расчёте, конечно, на солидное приданое, на капитал (наглость, заметим, в свою очередь есть проявление расчёта: невесты также небезразличны к перспективам урвать свой куш, свой капитал, они нагло держатся именно с незавидными женихами).

Кто знает, не кружится ли среди них в мазурке новый пылкий инженер?

Вспоминаются, опять же, леденящие душу свидетельства из частной переписки.

Всё вернулось на круги своя?

Тень Германна (которого надобно увидеть как воплощённую гением Пушкина зловещую тень жизни и Человека) продолжала и продолжает витать над русской жизнью и литературой.

Вообще над жизнью и литературой».

В то время когда его быстро несли на носилках к одной из машин (всех нас, живых, к счастью, подгоняет страх смерти), Гомер мог бы увидеть пронзительно чистое голубоватое небо.

Оно было пугающе мирным.