Чтение онлайн

Все отступали к порту, в какой-то призрачной надежде эвакуироваться. Вдруг началась перестрелка, застучали пулеметы, красные входили в город. Потом пришло отрезвление — надо пробиваться в сторону Румынии.

В колонне полковника Стесселя чего только не было — пушки, броневики, автомобили и бесконечные повозки. Шульгин нашел потерявшихся было жену, сыновей и племянника Филиппа Могилевского. У старшего сына Вениамина (Ляли) была оцарапана пулей рука. Двинулись дальше, Шульгин и Ляля шли в арьергарде отряда. И натолкнулись на брошенную повозку, а в ней — мешок сахара. Набили карманы сахаром сколько влезло.

А дальше — становилось все хуже.

Добрели до берега, впереди простирался покрытый льдом Днестровский лиман. На другом берегу виднелся чужой город.

«По этому льду в одну колонну движется бесконечный обоз. Туда, к Аккерману, к городу спасения, румынскому городу Аккерману, куда не придут большевики. Бесконечный обоз движется в порядке. Задолго до назначенного времени выступили все части, проявив редкую аккуратность.

Теперь они идут осторожно, соблюдая дистанцию, чтобы не провалился лед, почти торжественно. Идут с белыми флагами, которые несут, как знамена.

Печальные знамена…»

Идут. Похоже на какой-то невообразимый табор. Впереди на льду их ждут — столик, сидят румынские офицеры, стоят румынские солдаты. Это бывшие союзники.

Бывшие союзники завернули табор назад. Согласились пропустить женщин с детьми.

Дальше началось то, что Шульгин назвал «анабасисом», легендарным отступлением отряда греков в 401 году до Рождества Христова. Об их подвиге знал каждый российский гимназист. Тогда было с боями пройдено от долины реки Тигр до берега Черного моря 2500 верст за 122 перехода. А сейчас? Греки не знали ни мороза, ни ужасов гражданской войны, ни пулеметных обстрелов.

Степь, снег, мороз, бесконечный обоз, натертые ноги. Стычки с красными. Убитые, раненые… Один из немолодых генералов по фамилии Васильев застрелился, чтобы не быть обузой. В отряде Шульгина раненный в грудь юноша, поручик Алеша. Его везут на телеге, потом телеги приказано бросить, несут на носилках. Тяжело, но бросить нельзя. Алеша с каждым часом слабеет. Все, кончено. Оставляют труп в какой-то хате, где его забрала смерть, — добрые люди похоронят.

Один из таких юношей спустя много лет вспоминал: «Все пережитое отошло уже давно в область воспоминаний, многие отдельные события забылись, но никогда не изгладятся из памяти туманные, заледеневшие плавни, дорога, идущая в гору, сошедшая с ума женщина, вышедшая к нам из-за деревьев, и эта глубоко трагичная процессия раненых, которых вчерашние союзники гнали на гибель туда, где хозяйничали красные и мародеры» [412] .

Это написал Анатолий Михайлович Росселевич, а тогда он, восемнадцатилетний кадет, воевал в Добровольческой армии и участвовал в том походе. Потом — эмиграция, Югославия, Белградский университет, США, смерть в 1977 году в Нью-Йорке.

Стесселиада после мучений закончилась пленом. Бойцы красной дивизии Григория Котовского, которые еще вчера обстреливали беженцев, спокойно встретили их. В разговоре Шульгин выяснил, что они воюют не за коммунистов, которых они терпеть на могут, а «за Единую и Неделимую Россию».

Услышав это простодушное признание, Василий Витальевич оторопел.

«Я должен сказать, что у меня, выражаясь деликатно, глаза полезли на лоб. Три дня тому назад я с двумя сыновьями с правой и левой руки, с друзьями и родственниками, скифски — эпически дрался за „Единую Неделимую“ именно с этой дивизией Котовского. И вот, оказывается, произошло легкое недоразумение: они тоже за „Единую Неделимую“» [413] .

Дальше произошло то, что объясняется путаницей и неопределенностью Гражданской войны. Пленников деликатно обобрали под видом обмена одеждой, дали им обноски, в которых они приобрели вполне пролетарский вид.

Потом Шульгин оказался на свободе в большевистской Одессе, переболел возвратным тифом и стал восстанавливать свою «Азбуку». Болезнь сильно изменила его внешность, он отпустил бороду и стал похож на старика.

В Одессу вернулась и Екатерина Григорьевна с младшим Дмитрием. Румыны выгнали их на следующий день после ухода отряда Стесселя, а котовцы пропустили в Одессу.

На допросе в 1946 году Шульгин рассказал: «В результате боев от наших отрядов уцелели жалкие остатки, и мы вынуждены были сдаться. Однако мне, моему сыну, поручику Лазаревскому и брату моей первой жены Гродовскому удалось в городе Тирасполе переодеться в штатское платье, приобрести фиктивные советские документы и в конце февраля 1920 года снова вернуться в занятую Красной Армией Одессу. Я рассчитывал, что среди населения большого города легче будет скрыться от органов Советской власти и перейти на нелегальное положение.

Вопрос: Для того чтобы потом вновь продолжать борьбу против Советской власти?

Ответ: Совершенно верно. Однако первое время я в этом направлении ничего не делал, т. к. болел тифом, а после выздоровления установил связь с начальником одесского отделения „Азбуки“ Могилевским и совместно с ним приступил к организации разведывательной работы против Красной Армии. В тот момент, когда Могилевский должен был тайно пробраться в Крым для получения необходимых нам средств и конкретных заданий от главного командования белой армии, нас нащупала Чрезвычайная Комиссия, и Могилевский был арестован» [414] .

Племянник Филипп Могилевский («Эфем») был арестован вместе с шульгинскими письмами Врангелю. Пользуясь содержавшимися там сведениями, чекисты дважды пытались поймать Шульгина, завлекая его в ловушку и обещая через подставного курьера инструкции и деньги из Крыма. Шульгин дважды был на краю смерти и дважды ускользал. В конце концов он решился на отчаянный шаг, направил в ЧК письмо: «Я предлагаю вам обмен: я готов явиться в Чрезвычайную Комиссию в том случае, если вы выразите согласие возвратить П. И. З-ву свободу. Если вы согласны на этот обмен, напечатайте в „Известиях“ в отделе справок нижеследующую фразу:

„Товарища Веденецкого просят явиться немедленно“. Если это будет напечатано, я буду считать это вашим согласием освободить З-ова, в течение трех дней после напечатания явлюсь в Ч. К.

Я знаю, что у социалистов совершенно иные понятия о чести, чем у нас. Поэтому я не исключаю возможности, что вы меня обманете. Но, с другой стороны, я думаю, что, несмотря на всю разницу, существующую между нами, не все человеческое вам чуждо. Для того же, чтобы вам было ясно, почему я решаюсь на этот шаг, я должен объяснить, что З-ов арестован исключительно из-за меня, так как лично он имеет весьма мало отношения ко всему этому делу. Я буду ждать вашего ответа в течение трех недель. (Подпись)» [415] .