Чтение онлайн

Благу твоих ласк мы радоваться будем —

Лев, дай, окажу тебе я ласку.

Мои ласки могучие сладостней меда.

15. Муж, мою красу ты похитил —

Скажи моей матери, пусть угостит тебя гостинцем,

И отцу моему, пусть одарит тебя даром.

18. Твою душу — знаю, как веселить твою душу —

Муж, до зари в нашем доме возляг!

Твое сердце — знаю, как тебе порадовать сердце —

Лев, до зари в нашем доме возляг!

22. Ты же, если ты меня любишь,

Лев, твою ласку мне вручи.

Мой божественный хранитель, мой владыка-хранитель,

Покровитель мой Шу-Син, веселящий сердце великого бога.

26. Твою ласку мне вручи.

27. То, что сладостно тебе как мед, — возложи на него твою руку,

Как одеяньем покрой его рукою,

Как дорогим одеяньем покрой его рукою!

30. Песня «балбалэ» для богини Инанны{41}.

Весьма важная церемония «священного брака», несомненно, происходила внутри храма, и для ее проведения, наверное, служило отдельное особенно торжественное помещение. Его следовало бы искать в храмах, стоявших на высоких террасах ранней поры, а в дальнейшем на впервые появившихся зиккуратах. Имеются указания на то, что в этих святилищах были специальные постаменты для ложа. Изображения на цилиндрических печатях III тысячелетия позволяют увидеть «жениха», направляющегося в сопровождении процессии к святилищу с двустворчатой дверью, то есть к Дому новогоднего праздника, который, возможно, в это время был идентичен верхнему храму.

Зачем понадобились храмовые террасы?

О значении и роли культовых террас и башен за сто с лишним лет изучения этого вопроса выдвинуто великое множество теорий, но ни одна из них не может считаться исчерпывающей. Для понимания мира религиозных представлений раннего периода истории человечества существуют еще не преодоленные пока границы. Несомненно, следует также проводить различие между временем возникновения самой идеи построек такого рода и временем ее дальнейшего развития. Продолжение традиций никоим образом не означает, что заложенные в них первоначально мысли и идеи все еще живы.

Тот факт, что зиккурат развился из высокой террасы, ныне никем не оспаривается. Однако нелегко объяснить, какие именно причины повлекли за собой строительство все более высоких башен из сырцового кирпича. По этому вопросу существует множество теорий; несколько из них мы изложим здесь вкратце. Не решенный окончательно до сих пор вопрос о происхождении шумеров и гипотеза, согласно которой они не являются коренным населением Двуречья, привели к предположению, что они пришли сюда из горной местности, где привыкли чтить своих богов. Поэтому в равнинной Месопотамии они имитировали горы, насыпая искусственные возвышенности. Другая теория опирается на местные условия, связанные с характером выпадения осадков. Южную Месопотамию, пронизанную реками и каналами, часто затопляли полые воды; случались и большие наводнения. Чтобы уберечь святилище и собственность богов от воды, культовые постройки возводились на платформе, которая с годами по мере проведения необходимых обновлений становилась все выше. Многое говорит в пользу второй теории, тогда как происхождение шумеров из горной страны и связанные с этим выводы, касающиеся постройки зиккуратов, кажутся все менее правдоподобными.

Историк архитектуры Эрнст Хайнрих привлекает к своим исследованиям данные текстов, пытаясь таким образом выявить основу религиозных и культовых понятий той поры. Среди представлений, складывавшихся вокруг Инанны и Думузи, важную роль играло умирание природы, вызывавшее тревогу древних людей. В песнях-плачах они сокрушались о гибели всего живого, причем часто упоминалось разрушение храмов, святилищ и целых городов. В одной из сохранившихся песен говорится о разрушении Ура, причем богиня оплакивает свой храм: «Принадлежащая мне, возвышенной женщине, святая святых, мой царственный дом, чье существование мне боги установили надолго, лежит ниспровергнутый на земле, весь в моих плачах и рыданиях… Как шатер, как хижина, снесенные на месте уборки урожая, предоставленные дождю и ветру»{42}.

Так как принято считать, что «священный брак», важнейшая предпосылка возрождения» происходил в верхнем храме, то Э. Хайнрих полагал, что как раз по этой причине культовое разрушение ограничивалось только им. Верхнему храму, как бы воплощавшему в себе весь город, надлежало разделить судьбу умирающей природы. Этот тезис подтверждается не только литературными мотивами, которые подчас бывают туманны и потому малопонятны, но прежде всего археологическими данными. Строения на высоких террасах обновлялись гораздо чаще, чем окружающие их нижние храмы. Это видно по следам множества полов, располагавшихся друг над другом.

Вполне вероятно, что на протяжении IV и начала III тысячелетия до нашей эры существовала практика, обусловленная религиозными мотивами, в соответствии с которой постройку, где происходило символическое обновление жизни, ежегодно сносили, а на ее месте всякий раз строили другую, но уже на более высоком уровне, поверх в очередной раз утрамбованных обломков. Этот обычай, связанный, возможно, с практическими обстоятельствами, в дальнейшем стал подкрепляться религиозными мотивами и в конце концов вошел в развивающиеся культовые традиции.

Несомненно, что наряду с представлениями, восходящими к культово-религиозной сфере, здесь присутствовало также естественное желание людей выделить дом своего божества, подняв его над окружающей средой. Однако в то время техника строительства из глины не позволяла еще возводить многоэтажные или особенно высокие сооружения. Да и вообще в такой постоянно затопляемой стране, как Месопотамия, самым разумным оказывалось возведение храма на искусственной террасе, что одновременно ставило его выше всех окружающих его построек. В таком святилище наиболее впечатляющим образом воплощалось могущество почитаемого божества и наглядно демонстрировались притязания городских правителей на власть. Возможно, что одновременно находило выражение и чувство гордости, о котором говорится в песне, обращенной к богу Энлилю царем Ур-Намму, строителем большого зиккурата в Уре:

«Кирпичная кладка Экура[12], в какое она пришла запустение»

— молвил он; чтобы он (Энлиль) снова воссиял, как светлый день, в Экуре, его святилище, в котором он поселился, его (собственное) милостивое сердце побудило «Великую гору», Энлиля, поручить пастырю Ур-Намму, чтобы он (Ур-Намму) возвысил главу Экура.

И его (Экур) возвысил царь в стране Шумер, чтобы он гордо поднял главу;

и вот добрый пастырь Ур-Намму, который по усмотрению Нунаммира до отдаленных дней могущественно правит, которому справедливость ведома, который мудр, установил, как надо, форму для кирпича…

Основание они заложили, священный котлован они вырыли… Пастырь Ур-Намму сделал, чтобы возвышенный Экур в

Дуранки[13] вознесся до небес, поставил его на диво множеству людей… А в «Ступенчатой горе», зиккурате, чистом жилище, в котором обитает «Великая гора»,

Ур-Намму сделал, чтобы будто могучий свет достиг до земли, и в Гагишшуа, великий дворец, на место, где она

(Нинлиль) произносит свой приговор, принес (принадлежащую) великой матери Нинлиль обильную благодать. Энлилю и Нинлиль там (всё) было угодно»{43}.