Чтение онлайн

Дарья рано приходила на завод, но Шурка почти всегда успевала раньше. Азартная в работе оказалась девка, и Дарья ее за то полюбила.

До начала смены Дарья с Шуркой занимались второстепенной работой, которая в норму не включалась: разбирали ненужные, списанные аппараты, чтоб использовать потом для сборки старые болты. Ксения приходила за несколько минут до смены, а случалось — и опаздывала, и тотчас начинала жаловаться.

— Всю ночь не спала, голова болит — моченьки нету.

— Мужика тебе надо, тетка Ксения, — серьезно и вроде бы даже сочувственно проговорила Шурка, а у самой глаза полыхали озорством.

— Тьфу! — озлилась Ксения. — Я в твои годы и думать про это стыдилась.

— Думать стыдилась, а делать-то, поди, — нет, — не унималась Шурка.

— Шура! — одернула ее Дарья.

— Ничего, — сказала Шурка, — от шутки беды нету, а без шутки эту работу не одолеть.

Спирин подходил не часто. У Спирина весь день из забот соткан. Аппараты собрать не хитро бы, да чем собирать-то? Ни гаек, ни болтов, ни фланцев, ни ключей гаечных. Не работа — маята. Дарья старалась без крайней нужды Спирину не докучать. Получили задание — надо справляться.

Разобрать систему, разболтить казалось делом не больно трудным. Откручивай болт за болтом, снимай части да по порядку складывай. Ксения и то кой-чему научилась, пыхтела, вздыхала, а работала. Промывать и чистить детали — это и вовсе женская работа, Дарья любила наводить чистоту и блеск. Мука начиналась, когда приступали собирать систему. Не поддавалось железо бабьим рукам.

Случалось — Дарья не выдерживала, со звоном швыряла на пол ключ:

— Пойду, признаюсь Спирину, что не справляемся.

— Давно бы так, — одобрительно говорила Ксения.

Но Шурка — нет. Хватала Дарью за руку:

— Погоди, тетя Даша, давай еще попробуем.

Тетя Даша... В тети попала. Давно ли сама на стройку вот такой девчонкой пришла... Молодому кажется — годы на месте стоят. А она, молодость-то, отшумит листвой зеленой, завянет и сгинет. В доброе время — без спешки, в лихолетье — до срока.

— Помогайте! — кричала Шурка, ухватившись за гаечный ключ обеими руками.

Ставила Дарья на ключ руку рядом с Шуркиной рукой.

— Взяли! — орала Шурка, напрягаясь всем телом.

Не поддавался ключ.

— Ах ты, гад! — яростно кричала Шурка и добавляла крепкий мат.

— Как у тебя язык-то поворачивается! — возмущалась Ксения.

— А вот так!

И крепче прежнего выдавала ругательство.

— Холера ты окаянная, — журила ее Дарья.

Но зла у нее на Шурку не было. Жизнь у девчонки суровая. Ей бы в школу с книжками бегать, в лапту с подружками играть.

— Взя-ли!

Дарья с Шуркой разом, свыше сил напружинившись, рванули ключ. И повернулся!

— Ага! — торжествующе взревела Шурка. — Пошел. А то — не матерись. Да мат ему вместо смазки... Ты, тетя Ксения, ни разу, что ли, не материлась?

— Не осквернила уста свои, — смиренно сказала Ксения.

Шурка захохотала.

— Такую скучную жизнь прожила!

Шурка обедать бегала в столовку, а Дарья с Ксенией приносили из дому по кусочку хлеба, холодную картошку в мундире да темную, крупными кристалликами соль. Устраивались на перевернутом ящике либо на штабеле досок, ели не спеша, запивали водой из бутылок.

Завод опять напоминал стройку. Многолюдный стал и шумный, часто мелькали среди кофт и платков солдатские гимнастерки — возвращались в город раненые фронтовики, а иных и здоровых отпускали из армии по просьбе завода за крайней надобностью для производства.

Дарья споро управилась с едой, все она привыкла делать быстро, не тратя лишних минут, а Ксения все жевала свою картошку, вяло, тяжело двигая челюстями. День выдался солнечный, но не жаркий, лето уже заметно приближалось к концу. В прошлом году в эту пору ходила по ягоды да по грибы. Вспомнился сибирский лес ласковым шелестом листвы, веселым звоном кузнечиков, кружевными тенями на траве. С Василием бы по лесу-то побродить...

Ксения как подслушала ее мысли.

— Все об Василии небось думаешь?

— Как не думать? — согласилась Дарья. — Две жизни в одну сошлись, а война опять их располовинила.

— То-то! А мой мужик давно в земле, не об ком горевать. Да и живого его добром не вспомню. Кулаком ласкал, синяки не сходили... Только и узнала спокой, когда помер. Тебя не бил мужик?

— Василий-то? Что ты...

— «Что ты...» Удивилась даже. А я вот при моей жизни на других удивляюсь. Которые в ладу живут. Которые от любви голову теряют. Ты хоть тут сидишь с ребятами, писем ждешь. А другая ведь на фронт, под пули лезет, лишь бы к нему ближе быть. Дура! Только даром ребеночка загубила.

— Про кого ты?

Ксения сжала тонкие губы, остужая себя от непривычной горячности. Но тянуло ее на разговор, надоело молчать, чуть не всю жизнь молчком прожила.

— Про Ольгу я. Про Нечаеву.

— У Ольги не было ребеночка, — не сразу сообразив, о чем речь, возразила Дарья.

— Не было, — согласилась Ксения. — А мог быть. Теперь бы уж на своих ножках ходил. Нет! Прибегла в больницу, плакала перед докторшей. Должна я на фронт ехать. Не могу я сейчас дите родить.

Дарья с пристальным недоумением разглядывала Ксению, не зная, верить ли ее словам. Ольга наяву и во сне грезила ребеночка родить.

— Откуда ты знаешь?

— Я в соседнем кабинете полы мыла, весь разговор слыхала. «Что ты, — докторша ей говорит, — что ты, столько лечилась, столько дожидалась радости, а хочешь убить ее...» — «Дожидалась, — Ольга ей, — а теперь не могу родить, теперь я воевать должна. Наум на фронте, и я должна быть на фронте, одному делу служить. Потому, говорит, люблю я его». Вот какая любовь... Хуже сумасшествия. Понимаешь ты такую любовь?

Дарья промолчала. Мелькнула вдруг в ее памяти давняя картина: барак — столовая, сырость, полутьма, запах прелой капусты, и у стола — понурая, растерянная Ольга, неизвестно где обронившая карточку. Кто бы угадал тогда, какая стойкая душа вызревала в полуграмотной деревенской девчонке, какая страсть к жизни крепла в ней? Наум Нечаев разглядел первым. И за то платила ему Ольга любовью, готовой на самую страшную жертву.