Чтение онлайн

– А это его настоящее имя? – спросила Снегирева.

Ей было ужасно жаль запутавшуюся в своих отношениях Наумлинскую. Чувства одноклассницы были в чем-то созвучны ее собственным. Хоть Снегирева и не встречалась с двумя парнями одновременно, но воспоминания об Игоре никак не оставляли ее, внося в душу смятение, заставляли страдать и мучиться.

– Да, – ответила Наумлинская. – Настоящее.

О том, что ее бывшего кумира на самом деле зовут Рэмом, Ирина узнала от его фанаток, которым биография артиста была известна в мельчайших подробностях.

– Я, конечно, не хочу никого осуждать, – подала нерешительно голос Лу, – но твое поведение, Ир, мне кажется не совсем, что ли, порядочным. Так нельзя. Я бы на твоем месте их обоих, наверное, бросила бы.

– Если б любила их так же, как я, не бросила бы, – веско возразила Наумлинская.

– Ирка права, – заявила Каркуша. – Откуда нам с вами знать, что в ее душе творится? Легче всего советы давать. Ты, Ир, не слушай никого. Это твоя жизнь, и тебе в ней разбираться.

Тополян, многозначительно вздохнув, на этот раз промолчала.

Галя Снегирева хотела было что-то сказать, но не успела, потому что в следующую минуту зазвонил телефон. Тополян подбежала к аппарату, схватила трубку.

– Алло! – бодро выкрикнула она. – Да, здесь, рядом со мной. Позвать ее? Тебя, – сказала Светлана, протягивая Наумлинской трубку. – Надыкто, – одними губами прошептала она.

– Привет, – тихо проговорила Наумлинская, и девушки почувствовали, как ей сейчас тяжело. – Да, уже скоро. Напрасно ты, Володь… Я бы сама добралась… Спасибо. Уже бегу.

Ирина так и стояла, прислонив трубку к уху. Из нее доносились короткие гудки.

– Володя ждет меня внизу, – сказала Наумлинская, поворачиваясь к подругам. Положив трубку, она добавила тихо: – Возможно, сегодня я расскажу ему о Рэме. Все, девочки, пока!

Через минуту все услышали, как хлопнула входная дверь.

После ухода Наумлинской девушки еще какое-то время обсуждали трудности ее незавидного положения. Всех интересовало, решится ли она наконец признаться во всем бедному Надыкто. Тополян слушала подруг, не проявляя к разговору видимого интереса. Через какое-то время Светлана как бы вскользь заметила, что проблемы Наумлинской – ерунда по сравнению с тем, что довелось пережить ей, Тополян. Наумлинская сама себе создает трудности, в то время как Светлане до конца дней суждено нести свой крест. Да, теперь, когда она излила душу, ей стало чуть-чуть легче, но никогда она не сможет забыть предсмертную маску, застывшую на лице Глеба… В общем, перед тем как распрощаться, девушки, каждая как могла, выразили Тополян свою солидарность.

Светлана осталась довольна: вечер открытых сердец удался. Ее история оказалась самой убойной, никому не удалось переплюнуть хозяйку вечера. И все-таки некоторый осадок остался в ее душе. Ошибка, как казалось самой Светлане, заключалась в том, что она рассказала свою историю первой. Эффект мог бы быть в тысячу раз сильней, припаси она рассказ, как говорится, под занавес. Но это был единственный, хоть и весьма досадный просчет.

Тополян поставила вазу с фруктами и старинный подсвечник на телефонный столик. Свеча оказалась на редкость качественной. Вон сколько ей, бедняжке, пришлось гореть, а даже наполовину не сгорела! На темно-зеленой скатерти были едва заметны следы: круглый от подсвечника и овальный от вазы. Между ними скатерть слегка топорщилась. Все-таки ловко она придумала спрятать цифровой диктофон под скатертью. Это был папин подарок на день рождения. Светлана давно мечтала о такой игрушке – маленький, плоский, меньше самого портативного мобильника… А между тем рассчитан на три часа непрерывной записи. Притом не какая-нибудь подделка, а продукт японской фирмы «Sony»! В яркой коробочке Светлана обнаружила гарантийный талон. Там было написано, что диктофон стоит аж тринадцать тысяч рублей. Она и сама не знала, зачем ей нужна эта штука. Так, на всякий случай. Но папе, конечно, сказала, что диктофон ей просто необходим, чтобы записывать на уроках объяснения учителей. Особенно по математике и физике. Ведь именно по этим предметам Тополян брала дополнительные уроки.

Нет, Светлана не собиралась как-то использовать впоследствии запись вечера открытых сердец. Просто интересно было провести испытание новой техники. Проверить чувствительность диктофона, качество записи, да и вообще… Интересно же потом послушать, кто что говорил. Особенно же Тополян не терпелось прослушать запись собственного рассказа.

Несколько раз девушка перематывала пленку назад, удивляясь, как эмоционально и вместе с тем плавно течет ее рассказ. В какой-то момент она даже подумала, что при желании может стать сочинительницей дамских романов. Хотя присутствовало тут одно, и притом весьма существенное «но». Дело в том, что страсть к сочинительству пробуждалась в ней лишь тогда, когда рядом находился хотя бы один слушатель. Ее своеобразный талант можно было назвать способностью к устному словотворчеству на публике. Задумай она, например, сейчас сочинить и наговорить на диктофон хоть какую-нибудь мало-мальски интересную историю, вряд ли из этой затеи вышло бы что-нибудь стоящее. Прослушав запись, Светлана перемотала пленку на начало, аккуратно уложила диктофон в футляр и принялась убирать со стола. Стрелки часов подходили к полуночи. Скоро должны были вернуться из оперного театра ее родители.

Черепашка шагала по улице, размахивая розами цвета бордо. Букет преподнес ей один из тайных поклонников. Имени его Люся не знала. Парень подкараулил ее около подъезда, всучил букет и убежал. Не сказать, чтобы Люся относилась к таким сюрпризам как к должному – не так уж и часто ей дарили цветы, – но и особого восторга по этому поводу не испытывала. Хотя, если честно, такие вот маленькие радости, свидетельствовавшие о том, что она кому-то нравится, неизменно поднимали ей настроение. Можно было, конечно, вернуться домой, поставить цветы в вазу, но почему-то Черепашка решила не делать этого и отправилась в булочную с букетом, обернутым в золотистый, приятно шелестящий целлофан.

Уже у самого входа в магазин ее кто-то окликнул. Черепашка обернулась и, увидев коротко стриженного худощавого паренька, не сразу узнала его.

– Не узнаешь? – улыбнулся тот.

– Глеб! – искренне обрадовалась Люся. – Привет! А я только недавно вспоминала о тебе. Все думаю, надо как-нибудь заскочить, узнать, как у тебя дела… А как поживает твоя бабушка?

– Бабушка уже никак не поживает, – в своей обычной мрачновато-отрешенной манере выразился Глеб.

– Она умерла? – решила зачем-то уточнить Черепашка.

Глеб коротко кивнул и, поджав губы, сказал:

– Отмучилась.

Вообще-то, насколько Люся могла судить, бабушка Глеба хоть и была прикована к постели, но не мучилась этим, потому что почти ничего не видела, не слышала и не осознавала. Никакими тяжелыми заболеваниями она не страдала и скончалась, должно быть, от старости. Впрочем, Люсе хорошо было известно, как искренне, всем сердцем Глеб был привязан к своей бабушке. Поэтому, выдержав приличествующую такому случаю паузу, Черепашка участливо заглянула Глебу в глаза и поинтересовалась:

– Как давно это произошло, Глеб?

– Месяц назад, – ответил тот и совершенно неожиданно расплакался.

Плечи парня начали судорожно вздрагивать, голова мелко затряслась. Люся стояла в полной растерянности. Наконец она взяла Глеба за руку и отвела в сторону. Там, в двух шагах от входа в магазин, на них было обращено слишком много глаз. Тут Глеб, так же неожиданно, как и начал плакать, вдруг успокоился, вытер слезы руками и спросил:

– Слушай, а ты Свету давно видела?

– Вчера, в школе. – Черепашка обрадовалась внезапной перемене его настроения. – А что?