Вечные всадники
Шрифт:
Но что могли ответить ребята? Они знали только, что об Одноглазом ходят слухи, будто почтальон до поры до времени прячет похоронки, не каждому решается вручать их…
Хабий развернула письмо-треугольник от младшего сына, и Шайтан начал читать:
– «Пишет это твой сын Хасан, дорогая мама, который находится от тебя далеко. От братьев я все время получаю письма, они живы и невредимы, сам я тоже. Только один раз я был ранен, но это пустяки. Помнишь, в детстве я упал с чинары и не плакал, но тогда было даже больнее, чем сейчас, так что у меня все нормально. Я получил посылку от женщины из Сибири, а в ней были носки теплые, перчатки и все другое. Знай, дорогая наша мама, мы, вернемся живыми и здоровыми, победив фашистов, только ты береги себя!»
– Вот я стараюсь беречь себя, детки мои, чтобы вы возвратились не в пустой дом, не к холодному очагу, – сказала женщина, провожая ребят до ворот.
Погрузив вещи на ишака, ребята двинулись к следующему двору. Их встретила женщина средних лет, за которой выбежала целая орава детворы мал мала меньше. Двое малышей держались за подол материнского платья и робко поглядывали на пришедших. От мороза их ручки сразу стали красными.
– У меня их пятеро, – сказала женщина. – Я с ними одна, но, слава аллаху, их отец все время нам пишет, значит, и горя у нас нет! Не умрем с голоду, хотя сразу все подорожало. Готовых носков и варежек у меня нет, но я свяжу ночами, сама же и принесу к Хаджи-Сеиту. Так ему и передайте!
Когда ребята дошли до дома Мазана, оба ишака уже были нагружены. Шайтан и Солтан вошли во двор, оставив остальных за воротами. Сначала Шайтан повел друга в плотницкую. Его лицо стало сразу грустным.
– Вот, смотри, эти стулья остались недоделанными. Не успел отец… Заказчики молчат, но я хочу сам доделать стулья. Видишь – стамеска? Она лежит на том же месте, куда ее положил отец. Я ее трогать не буду, стану работать другой. А эта пусть так и лежит до возвращения отца. И почему от него ничего нет?
Солтан только сейчас заметил, как повзрослел его друг.
Потом они вошли в комнату.
– Мать, что у тебя есть из теплых вещей? Выкладывай, – по-хозяйски сказал Шайтан, глава семьи.
– Почему не с нашего дома начали? Я же тебе говорила, Шайтан ты этакий! – рассердилась Лейла, сняла с гвоздя висевшую наготове шубу, порылась и достала пару варежек.
…К полудню они добрались до дома аульного моллы.
– Он-то, думаю, рад, что кузнеца Идриса взяли на фронт и теперь никто не перебивает призывы муэдзина, – сказал Шайтан, перед тем как постучаться.
– Зато тетю Даум теперь не увидишь на крыше: ей прялось хорошо только под музыку кузнеца, – вздохнул Солтан.
– Вот уж не к добру, когда рыжий Шайтан появляется у ворот, – проворчал молла, выглядывая в щелку. – И чего это вы, бездельники, бродите по дворам, побираетесь? Чего ты хочешь, Шайтан, сын шайтана?
Шайтан за словами никогда не лез в карман.
– Я сын не шайтана, а красноармейца! Слышали, дядя молла? – сказал он и громко крикнул ребятам: – Пошли отсюда, его поповская ряса не нужна никому на фронте! В ней воевать никто не сможет…
Молла, отплевываясь, что-то ворчал им вслед, но ребята уже стучались в другой двор.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Весной 1942 года, как всегда, коней готовили на Бийчесын. Отгон должен был состояться в июне. Но фронт все приближался к Кавказу, шли упорные бои за горный край. В Аламате поговаривали: завод подлежит эвакуации.
Эти слухи, как и сводки Совинформбюро, тревожили аламатцев. Никто не мог спокойно спать.
– Куда же мы теперь денемся? – плача, говорила Марзий Солтану.
Если бы он знал, что ответить!
Откочевка табунов в горы не состоялась. Этим уже было сказано все… Аламатцы готовились уйти от врага: кто к родне в соседние аулы, будто там можно скрыться от немцев, кто в леса…
Председатель Хаджи-Сеит созвал сход и сказал:
– Люди добрые, не надо бросаться в панику, все надо делать разумно. А что касается коней, то куда бы мы их ни отправили, они рано или поздно вернутся к нам. Врагу же мы ничего не должны оставить!
– Нас, что ли, вместо коней оставляешь врагу? – крикнул из толпы Кривая талия.
– Важно не где оставаться, а кем: советскими людьми! – ответил председатель.
– Значит, пусть Гитлер топчет нас, значит, Гитлера пропускают сюда? – зарыдала женщина.
– Гитлер никогда не будет хозяином здесь! – ответил чей-то старческий голос. – Придет, мы ему покажем!
– Нет, уж если ты такой джигит, то не допускай фашистов сюда, прегради им путь!
– Да замолчите вы! Какой из этого старика джигит? – вмешался кто-то в спор. – Деникинцам он, а не ты преграждал путь в свое время.
– Хватит, товарищи, надо все обсудить по-деловому, утихомиривал председатель. – Хлеб надо успеть убрать с полей, а зерно спрятать. Завод будет эвакуироваться в Закавказье. Дирекция отберет вместе с нами опытных людей, чтобы перегнать табуны через хребет. А наш Аламат жил и будет жить, если мы и при враге сохраним свое советское достоинство, свою честь, жизнь своих детей! Думайте над этим, люди… Над тем, чтобы мешать врагу всеми силами, какие у нас есть!
Солтан слушал затаив дыхание. Со схода домой он не шел, а бежал. Мимолетно заметил, как дошкольники-малыши шумно играли в альчики, и удивился: давно ли он сам был таким беззаботным?
Он заскочил в комнату, где на полке лежит в красном бархатном чехле сабля. Вытащил ее из чехла, затем из ножен, погладил ладонью, снова вложил в ножны и спрятал в чехол. Долго стоял посреди комнаты с саблей в руках, глядя в окно отсутствующим взглядом.
В газетах он видел фотографии немецких солдат, снявшихся возле виселиц, на которых казнили советских людей, или возле руин сожженных домов. Лица у фашистов были жестокими, звериными.
Он на минуту представил себе, как вот такой фашист входит к ним в дом, хватает саблю, к которой прикасались руки великого полководца, на глазах у Солтана убивает его мать, тут же фотографируется, а потом ловит Тугана, гарцует на нем по Главной улице Аламата с этой саблей на боку…