Чтение онлайн

Ну а уж в чем были согласны ум и чувство, так в том, что состояние это делает женщину неженственной, исключает всякую возможность увлечения, ухаживания.

Вячеслав Иванович снял пальто, уклонился от попытки беременной внучки принять тяжелое пальто, сам повесил его на переполненную вешалку — тут висели и плащи, явно зимой не надеваемые, и какие-то обожженные куртки, в которых только мусорные ведра выносить, — и пошел вслед за женщиной в глубь квартиры. Коридор был узкий, темный, с поворотами — такие коридоры только и встретишь в старых петербургских домах. Вячеслав Иванович шел и злорадно повторял про себя: «Так ей и надо, шоколаднице!» Наконец дошли до двери, где вместо верхних филенок были вставлены матовые стекла, сквозь которые в коридор пробивался голубой свет. Женщина приоткрыла дверь и сказала довольно громко:

— Бабуля, тут к тебе!

И сразу, не дожидаясь ответа, распахнула дверь перед Вячеславом Ивановичем.

Над столом висел огромный голубой абажур — это первое, что бросилось в глаза. Парашют, а не абажур! Потом — красноватые язычки лампад в дальнем от входа углу. И потом только — старуха в глубоком кресле, одетая не то в просторную белую блузу, не то в ночную рубашку.

— Вот, к тебе молодой человек, бабуля.

— Кто тут ко мне? Идите, идите сюда! — быстро и чуть нараспев заговорила старуха, рассеивая первое впечатление дряхлости и немощи, происшедшее, вероятно, от глубокого кресла и подобия ночной рубашки.

Вячеслав Иванович подошел.

Старуха и точно была словно с постели: причесана кое-как, расплывшееся лицо казалось скорее помятым, чем морщинистым, и под блузой-рубашкой угадывалось жирное бесформенное тело. Ноги были прикрыты пледом — видно, служили ей плохо, а то и вовсе отказали. («Так тебе и надо, шоколаднице!») Но смотрела она с живым интересом и улыбалась приветливо, частя своим полунапевом:

— Ко мне! Надо же, ко мне! Вот оказия! Старуха понадобилась.

Внучка вошла следом за Вячеславом Ивановичем, и тот мстительно решил, что выложит тайны Зинаиды Осиповны прямо при любящей внучке (надо слышать как та произнесла: «Бабуля»!). Бывшего адвоката и работника кондитерского фронта не было видно, и не было видно никаких следов, указывающих на его существование, так что Вячеслав Иванович сразу уверился, что Зинаида Осиповна вдовеет.

— Старуха понадобилась, надо же! Ну садитесь, садитесь! Давайте чайку, да? Аллочка заварит.

Вячеслав Иванович когда-то вычитал из «Графа Монте-Кристо», что в доме врага нельзя принимать угощение, и это правило чести произвело на него впечатление. Поэтому он ответил:

— Спасибо, я не могу: только что ел, наелся.

— Ну-у, чего там, чайку!

— Нет, никак не могу.

— Как хотите. А может, надумаете? Аленька, поставь на всякий случай.

Если бы угощал Вячеслав Иванович, он бы привел неотразимый довод: «У меня настоящий цейлонский!» Но откуда здесь такому!

Внучка вышла.

— Так рассказывайте, рассказывайте, зачем старуха понадобилась. Не помню я вас, не встречались.

Вячеслав Иванович подвинул стул так, чтобы оказаться прямо напротив старухи — лицом к лицу. Прочно уселся и сказал негромко, но многозначительно:

— Встречались мы. Я Сальников. Станислав Сальников.

Он ожидал смущения, может быть, неверия, но старуха радостно всплеснула руками:

— Славик?! Вот счастье-то! Живой! Вот судьба! Не зря, значит, молила, услышал господь! А мы думали… Это чудо! Говорят, не бывает больше, а вот вам и чудо! Воскрес, как Лазарь. О, господи… Аленька, Аленька! Ну где же она?!

— Пошла ставить чайник.

— Ах да… Аленька!.. Ну сколько можно ставить чайник?

Она требовала внучку с таким повелительным нетерпением, что и Вячеслав Иванович невольно заразился, поверил, что при возвращении Аллы должно произойти нечто важное.

— Аленька, наконец-то! Ты знаешь, кто это такой? Ты не знаешь и не догадываешься! Это Славик Сальников! Живой! Мы его похоронили в мыслях, а он живой! Вот где чудо! Через сорок лет!.. Да что ты стоишь, как каменный идол?! Поцелуй же родного человека!

Алла бросилась к Вячеславу Ивановичу, толкнула его твердым животом, поцеловала в щеки, потом по-настоящему в губы — и оказалось, что и на седьмом или каком там месяце губы остаются женственными.

— Ну вот и хорошо… Это хорошо, родственно… А я вот третий год безножу. Ну не побрезгуй все же старухой, племянничек!

Вот момент! Поцеловаться с дорогой тетей? Все за то, чтобы поцеловаться: она к нему всей душой, а он сорокалетнее поминать? Растерявшись от неожиданного радушия, Вячеслав Иванович уже шагнул к старухе, а та, сидя, тянулась к нему, подняла руки — и он сделал шаг назад, не смог.

Дневник будто раскрылся перед глазами.

Мать писала, что дорогая тетушка в глаза не сможет взглянуть детям, которым пожалела куска, а та целоваться лезет, старая ханжа! И простить? Ну и что, что давно? Что она, с тех пор родилась заново?

— Я не целоваться пришел, Зинаида Осиповна. Поговорить нужно.

Старуха опустила руки, откинулась в кресле — прямо как в кино про обиженную невинную добродетель.

Вячеслав Иванович снова уселся. Алла подошла и встала около кресла бабушки — словно заступила на пост.

И все же не смог Вячеслав Иванович начать с шоколадной истории. Да и пришел же он сестру искать, а не сводить счеты!

— Что стало с Маргаритой, Зинаида Осиповна?

— Ничего не стало! Жива и здорова Риточка. Выросла, замуж вышла. Вот Аллочка, дочка ее… Вот что в тебе сидит, Славик! В чем заноза! Жива и здорова Риточка. Выжила.

Она снова было потянулась — но робко, не так, как в первый раз. Вячеслав Иванович оставался непримирим.

— Алла дочка ее, значит? И ваша внучка?

Он посмотрел на Аллу, стоящую как на часах у кресла старухи. Нет, нечего жалеть! И спросил отчетливо:

— А она знает?

Старуха ответила серьезно, но без смущения. И распевность куда-то исчезла из голоса;

— Не думала я, что ты живой. Но раз так рассудил Господь… Сейчас она узнает.

Алла стояла все так же, и в этом идиотском голубом полумраке невозможно было разобрать выражение ее лица.

— Понимаешь, Алла, твоя мать — не дочка нам родная со Львом Сергеевичем. Она родная сестра вот Славика, двоюродного нашего племянника, их родители умерли от голода. И он пропал, совсем маленьким. Рита и осталась одна. Ну что делать, мы ее удочерили и выросли. — Она так и сказала: «Мы ее выросли»,и только этой оговоркой выдала волнение, а так говорила совершенно ровно, словно бесстрастно. — Выросли как родную. Да ты сама знаешь. Вот так. А сама решай теперь: бабушка я тебе или не бабушка.