Ведьма
Шрифт:
О чем думал Большой Босс, куривший дорогие сигареты и стряхивавший пепел на дорогой ковер, не смогли бы угадать и сами экстрасенсы.
Через полчаса Садовская остановила запись, бросила на стол авторучку и потянулась.
– Так, братья и сестры, что мы имеем? Куча кретинов, которые не пройдут даже через первое отборочное испытание. Даже если кто-то и проскользнет, во втором туре отвалятся, как родинки после жидкого азота. Королева, там свет в конце тоннеля вообще есть или нам можно идти по домам?
Ирина демонстративно сморщилась. Ей не нравилось, когда ее окликали по фамилии, и Садовская, курва, это знала.
– Там есть два потрясающих фрукта. Молодой парень и женщина. Они вдвоем сделают это шоу, остальных можно взять прицепом и тащить до финала.
Садовская не успела ответить. За нее это сделал генеральный директор.
– Так, барышни, – многообещающе начал он, и кожа кресла под его задом начала громко возмущаться, – я, конечно, сделаю вид, что ничего не слышал об этих ваших прицепах и прочей шаурме, но если мне мои друзья в бане скажут, что «Ясновидящий» – паленое говно, я вам этого никогда не прощу. Размеры моего непрощения вам лучше не представлять. Как минимум всех сошлю в Законодательное собрание на освещение нацпроектов.
– Не надо, – сказала Садовская.
– Сам не хочу… Ладно, давайте крутите свое кино дальше. И побольше оптимизма!
Садовская сняла плейер с паузы.
Смотрели еще полчаса. Оптимизма в кадре больше не стало, но перспектива протирать зады в фойе местного парламента вынуждала смотреть на мир более радужно. Даже Петр Калинин, имевший привычку поднимать на смех любые начинания своей напарницы Садовской, на этот раз воздержался от комментариев. Уныние было утрамбовано в желудках, а природный скептицизм профессиональных телевизионщиков засунут в одно место. «Изображаем радость», – пропела себе под нос строчку из песни Пугачевой Ирина Королева.
Пришло время Михаила Поречникова. Ирина приосанилась.
– Вот парень, о котором я говорила. Знаете, как его зовут? Ни за что не поверите…
– Дай посмотреть! – рявкнула Садовская.
Ирина прикусила губу.
Испытание Поречникова смотрели в гробовой тишине. Даже Соколовский перестал ерзать в своем кресле, и дорогая кожа под его задом получила небольшую передышку. Петр Калинин так и просидел несколько минут со вскинутой вверх левой бровью, а Женя Ксенофонтов оставил свои мазохистские воспоминания о Байкале. Экстрасенс Михаил (а в том, что это настоящий экстрасенс, никто не сомневался) без труда держал внимание аудитории.
Когда он ушел из черной комнаты, Садовская снова остановила запись.
– Как он сказал его зовут?
– Михаил Поречников, – буркнула Ирина.
Садовская качнула головой.
– Н-да, ребята оборжутся… или открутят нам головы.
Перед какими «ребятами» встанет такой странный выбор, Садовская пояснять не стала. Она сделала пометку в своем толстом, похожем на строительный кирпич блокноте и оглядела окружающих с таким торжеством, словно это именно ей принадлежала честь открыть новую звезду для рынка телевизионных чудиков.
– Ну что, хохлы, прищурились? Выше нос, все у нас получится. Королева, там еще есть что?
– Я уже говорила…
– Ну повтори, если тебе не трудно.
– Мне не трудно. – Ирина приклеила к губам фальшиво-подобострастную улыбку, а сама подумала, что, как только закончатся съемки третьего сезона, она положит на стол генерального директора заявление об уходе. А потом, когда Соколовский его подпишет, она вытащит из жестяной вазы в курилке пожухлые прошлогодние цветы и опустит эту вазу на голову Садовской… А потом она вцепится этой суке в волосы!
– Ну так я не поняла, что там? – поторопила ее Садовская.
– Перемотай на полтора-два часа вперед. В самый конец.
Садовская нажала кнопку на пульте. На экране, как в кинохронике позапрошлого века, забегали смешные люди. Они размахивали руками, прыгали, делали какие-то странные пассы, и даже при такой скорости перемотки было понятно, что больше ничего интересного во время кастинга действительно не произошло.
Запись добежала до конца.
– Стоп! – крикнула Ирина.
Садовская остановила режим перемотки. На экране Черная Дама Людмила Кремер как раз приступила к рассказу о главных вехах своего жизненного пути…
Соколовский сказал «о!».
Ирина Королева сначала отвернулась, потом поняла, что не сможет отгородиться от вредного воздействия плазменной панели, и просто зажмурилась, втянув голову в плечи.
Женя Ксенофонтов замер с раскрытым ртом.
Петя Калинин закрыл глаза.
…А Садовская выключила телевизор.
– Фу, бл… – выдохнула она, протягивая руку за сигаретой. – Не надо ее на проекте, я вас умоляю. Мы все свалимся с мигренью к чертовой матери уже после первой программы. Как думаете, Семен Семеныч?
Все обратили свои взоры к Соколовскому. Коллективный разум съемочной группы «Ясновидящего» безмолвно протестовал против пропуска загадочной дамы через сито отборочного тура, но у Соколовского было право вето на любое коллективное решение. Один его голос перевешивал стройный хор вечно недовольных жизнью и зарплатой телевизионщиков.
– Семен Семеныч!
Соколовский молчал. Одной рукой он тарабанил пальцем по подлокотнику кресла, а другой почесывал щеку. На скулах уже пробивалась трехдневная рыжеватая щетинка, и даже сидящему в отдалении Петру Калинину казалось, что он слышит, как она скрипит под ногтями Большого Босса.
– Может, поделитесь своими соображениями? – осторожно предложила Садовская. – Лично я считаю, что здоровье дороже рейтингов. Рейтинги завтра забудутся, а профессионалы на улице не валяются.
– Бывает, что и валяются, особенно после праздников, – буркнула Ирина Королева, но ее шутку никто не оценил.
Соколовский молчал, глядя куда-то в окно на качающиеся ветви березы. Пауза уже выглядела – вернее, звучала – довольно глупо. Когда всем показалось, что имеет смысл ущипнуть босса за ляжку или поводить перед его носом пузырьком с нашатырным спиртом, тот наконец подал голос: