Ведьма
Шрифт:
Стряпуха Ханна смотрела иначе — переводила взгляд с одного на другое: с затянутого паутиной угла на потемневшую доску лавки, с заметенного кое-как под лавку сора — на позеленевшие петли сундука, с брошенной на крышку грязной рубахи — на одинокую кружку рядом со скомканным лоскутным одеялом. Но смотрела без осуждения, а словно прикидывая, с чего начать наводить порядок в запущенном жилище холостого возчика. Одно слово — баба.
Однако от этого взгляда, в котором так и сквозила невольная жалость, Славко рассердился, швырнул рубашку в угол, открыл сундук, вытащил со дна тулупчик. Тряхнул. Полетели во все стороны пыль и поеденная молью шерсть. Возчик засопел, стараясь не чихнуть. А девка не удержалась — чихнула, прикрыв рот черным рукавом.
— Не хочешь — не бери. Не княжеское платье, зато, как похолодает, зубов стуком не разобьешь. А что пыльный — отстираешь. Пока по теплу — высохнет, — сердито бросил возчик.
Ханна приняла подарок с такой благодарностью, что Бориславу стало стыдно. Он покопался в сундуке, отыскивая хоть что-то еще, что сгодилось бы девке. Но ничего не нашел, а когда оглянулся — увидел, что стряпуха, кланяясь, уже створку двери за собой прикрывает да прижимает к груди пыльный вытертый тулуп.
Славко присел на лавку, заглянул в кружку и с досадой поставил на пол — пустая. Подумал, что стоит все-таки прибрать, принести в хижину хоть какую посуду да разжиться на рынке подушкой и маслом для лампадки, что давным-давно бросил опустевшую в сундук и привык обходиться без света.
Потому как в лесном городе, пока светло, всем всегда находилось дело или разговор, а как стемнело — уж не до работы, едва хватало сил дотащиться до хижины, упасть на лавку, в чем пришел, и заснуть…
Глава 72
…беспробудно до самого рассвета, так что даже совесть больная не потревожит. Провалиться в глухую черную тьму, в которой одно спасение от горького раскаяния, тяжелой, как свинцовый отвес, обиды — на судьбу, на любовь, на господина Черны. Ему, верно, крепко спится.
А может, и не спит он вовсе. Оборачивается филином или вороном и кружит над городом, в сны людские заглядывая, — ищет того, кто о нем недоброе думает. Даром, что ли, говорят, что Владислав из Черны летать умеет.
Словно в ответ этим мыслям что-то ударилось в ставень и с шумом полетело дальше. Эльжбета вскрикнула, заслонив лицо покрывалом. Ядзя, дремавшая у нее в ногах — матушка Агата не велела одну оставлять, тотчас кинулась к окошку, отворила, выглянула наружу.
— Нетопырь, верно, заблудился, — проговорила она, зевнула, потерла кулачками глаза. — Темень какая, хоть глаз выколи.
В прореху меж темных холодных облаков высунула белую щеку растущая луна. Ядвига оперлась руками о подоконник, глядя на лунный бок остановившимся взором.
— Закрой, сквозит! — сердито крикнула на нее Эльжбета. — Что выставилась? Чего там глядеть? Как мертвецу ворон глаз клюет?
— Задумалась я со сна, матушка княгиня, — пролепетала Ядзя, очнувшись от своих мыслей. Посмотрела на молодую хозяйку блестящими от слез глазами, только Эльжбета не заметила. Ставень захлопнулся, перерубив молочный лунный луч. В покоях воцарилась тьма, но княгиня не в силах уже была заснуть, мерещилась черная птица с головой супружника, Владислава Радомировича, черным нетопырем летал над изголовьем страшный мужнин закраец.
— Ядзя, света дай!
Ядвига, натыкаясь в темноте на лавки и роняя подушки, принялась искать на столике свечу, потом, видно, плюнула, замахала руками над жаровенкой в изножье кровати, угли подсветили ее лицо кровавым, бросив тени за крылья носа и под губой.
— У вас в изголовье лампадка стоит. Дайте разожгу от уголька, — сказала тихим шепотом демоница Ядзя. Элька вскрикнула, замахала на нее руками, заплакала:
— Прочь, прочь поди! Страшная! Уйди, Цветноглазая! Землица-заступница, спаси и помилуй дочь твою. К тебе, заступнице, припадаю спасения единого душе и телу ради…
Эльжбета то целовала щепоть, то тыкала ею отчаянно в перепуганную Ядзю. Та метнулась к скамеечке в изголовье княгининой кровати, схватила лампадку, уворачиваясь от изгоняющей радужных демонов щепоти. Крошечный язычок пламени вырос над промасленным фитилем, Ядзя сощипнула нагар, замахала обожженными пальчиками, сунула их в рот, жалостливо всхлипнув.
— Куда хватаешь, дура! Горячо. Волдырей наделаешь, будут волосы цеплять, как станешь меня расчесывать, — зашипела на нее Эльжбета, успокаиваясь и браня себя, как приняла она болтливую девку за радужную тварь.
При свете все страхи показались глупыми. Досадуя на себя, Эльжбета села на постели, но тотчас приступ дурноты скрутил ее. Ядвига едва успела подставить корытце, чтоб не пришлось менять госпоже постель.
— Я вынесу, мигом, — затараторила Ядзя встревоженным шепотом. — Матушку Агату разбудить, чтоб одной не…
— Иди, не трать время на болтовню, вот и обернешься скорей. Не сбегу я — куда такая денусь. Немощная, хуже братца Кубуся!
Как Эльжбета того и добивалась, при упоминании о Якубе Ядвига болезненно сморщилась, словно напомнил о себе больной зуб, и выбежала с корытцем за дверь.
Эльжбета осталась одна. Крутило внутри, под сердцем, вязало в петли, заставляя часто дышать, прижав руку к горлу. Может, давал знать о себе растущий в чреве наследник Черны, а может — защищавшее его заклятье, через которое даже нянькина отрава да собственное Элькино колдовство не сумели пробиться. Эльжбета осторожно встала, пошатываясь, добралась до окна, но побоялась открывать ставень, приникла к щелочке между расписными досками, вдыхая холодный, свежий ночной воздух.
Дверь скрипнула. Эльжбета вздрогнула, обернулась, собираясь отругать Ядвигу за то, что входит, как воровка, не постучав, но так и не произнесла и звука.
Нянька прижала палец к губам и, припадая на больную ногу, проковыляла к Эльжбете, обняла, шмыгая носом.
— Голубка моя, жива, красавица ненаглядная, — прохрипела она севшим от волнения голосом. — Думала, убила я тебя.
— Жаль, не убила, — оттолкнула няньку Эльжбета, но тотчас упала вновь в душные объятья старухи, заплакала, причитая: — И ты меня бросила. Все от меня бегут, как от проклятой или больной. А стерегут, словно я преступница! Одна я здесь, совсем одна осталась. Спать страшно. Вдруг узнает Владислав, что я сделала, да удавит меня во сне — ни запертая дверь, ни дура Ядзя, ни матушка ему не помешают.