Чтение онлайн

Именно они, старые большевики, были недовольны введением в Сталинскую Конституцию 1936 г. различных демократических новшеств, вроде прямых, всеобщих выборов при тайном голосовании. Именно этот факт считался в большевистских оппозиционных кругах – главной ошибкой Сталина в 30-х годах, а вовсе не репрессии, которые велись против троцкистов и правых в партии. Истинные большевики подвергали Сталина и сталинизм критике слева, считая, что Сталин просто поторопился объявить о ликвидации антагонистических классов в СССР, и что его вариант Конституции – открывает путь к постепенной реставрации буржуазного строя.

Но таких людей даже в партии было в то время крайне мало по количеству, ибо это были коммунисты с дореволюционным стажем, вступившие в партию до Октябрьской революции, в подполье.

Они прекрасно знали историю партии, помнили все важнейшие решения ее руководящих органов, были знакомы со стенограммами Съездов партии, и считали, что Сталин «еще молодой для вождя», ибо он вошел в руководство партии лишь с 1912 г., в то время как еще были живы люди, имевшие опыт партийной работы с конца XIX в. или во всяком случае – до первой русской революции 1905-1907 гг. Так что даже сам термин «сталинизм» обладал в 20-30-х годах совершенно иным значением, и поэтому «объединять» под именем антисталинистов" людей 30-40-х, 60-х и 80-х годов, – не только нельзя, но и является вопиющей исторической безграмотностью, а вернее – сознательным софизмом современных советско-буржуазных фальсификаторов истории.

Говоря об отрицательном отношении к Сталину, как к личности и руководителю партии нельзя рисовать критику «сталинизма», как некую общую, единую, продолжающуюся «все 70 лет» линию критики и недовольства, скрывая то важнейшее обстоятельство, что критерии этой критики и политическое положение разных групп «критиканов» было не только абсолютно различным, но и в большинстве случаев, как правило, диаметрально противоположным.

Историческим же фактом остается то, что линия Сталина, будь то во внешней или внутренней политике, никогда не воспринималась любыми политическими средами – равнодушно. Она вызывала немедленно ту или иную реакцию всего общества. И именно этот факт является убедительным подтверждением того, что сталинская политика всегда была жизненной, она затрагивала самые чувствительные точки общественной жизни, она побуждала всех к деятельности, она заставляла определять к этой политике свое отношение – всех. Ибо эта политика не была плодом «штабных», «бумажных», «канцелярских» расчетов, а вытекала из обстоятельств самой жизни и развития страны и народа, и, главное – всегда была ясно нацелена в будущее.

Это, так сказать, одна сторона вопроса о том, как оценивать «сталинизм» как историческое явление.

Но существовал и другой аспект общественной жизни, связанный с понятием «сталинизма» в 30-х годах, который условно можно было бы назвать «бытовым сталинизмом».

Дело в том, что для народа, т.е. для большинства беспартийных масс города и деревни, отгороженных и не посвященных в настроения внутри партии, отголоски критики Сталина партийцами, а тем более аргументы, выдвигаемые ими, были чужды по ряду причин:

во-первых, они не обладали тем, что называлось политической сознательностью, т.е. не умели сами разбираться в политических событиях, которые, в сущности, их не интересовали;

во-вторых, родившись незадолго до революции, во время ее, или вскоре после нее, они провели годы становления советской власти детьми, и стали взрослыми, сознательными людьми лишь в сталинскую эпоху. Это были люди совсем иного поколения и психологического склада, чем ленинская гвардия старых большевиков. Большинство их чувствовало себя «строителями социализма» и привыкло доверять Сталину, а отчасти даже боготворить его, как «организатора всех советских побед». Именно на эту новую «породу» советских людей и были рассчитаны все мероприятия Сталина во внутренней политике, поскольку «критичность» у этого поколения была – минимальной. Именно эта категория советских и партийных работников оказалась способной взамен отсутствовавших у нее твердых, обоснованных марксистских убеждений, имитировать свою «политическую сознательность» всевозможными внешними, демонстративными или грубыми, вульгарными средствами. Отсюда, из этой «новой породы» выходили «честные», добровольные доносчики на любых инакомыслящих, в том числе и на старых большевиков, отсюда пошла «мода» аплодировать любому оратору не в силу смысла его речи, а лишь по одному формальному признаку в виде упоминания имени Сталина.

Тут уж не надо было думать о содержании, можно было вообще не слушать всю речь, но в то же время – никогда не ошибиться в реакции на нее, поскольку слово «Сталин» звучало как сигнал к аплодисментам, овациям и другим демонстративным проявлениям своей советскости и благонадежности.

Именно такое стихийное развитие создало то, что можно было спустя ряд лет назвать «культом личности». Но истоки этого культа были не наверху, а в самом, что ни на есть низу – они шли от бескультурья, от лени, нежелания думать, при желании пользоваться благами социализма и они шли от той части народа, которая была прежде в феодальную эпоху – дворней.

После отмены в России крепостного права и с началом развития капитализма из дворни, как из более грамотной и менее связанной с сельскохозяйственным производством прослойки, к тому же не всегда приспособленной к какому-либо специальному виду труда или ремесла, стала выходить та категория непроизводительных слоев капиталистического общества, которую Маркс и Энгельс называли плебеями-прохвостами.

Именно плебеи-прохвосты, бывшие крестьяне или мелкие купчишки, составили во второй половине XIX в. самый низший, но и самый дикий, самый зверский слой «русского чумазого капитализма», – по выражению М.Е.Салтыкова-Щедрина. Именно из этой среды рекрутировались те новые, реальные эксплуататоры трудового народа, которые заменили бывших бар, помещиков-дворян и крупных землевладельцев, став деревенскими кулаками-мироедами, жидоморами, купцами-перекупщиками и прасолами, умевшими лучше помещиков пользоваться нуждой крестьянской массы для ее закабаления, и скупавшими за бесценок все, что давало и могло дать крестьянское хозяйство: скот, шкуры, меха, пеньку, лен, деготь, продукты животноводства и земледелия.

Именно все эти кулаки, перекупщики, сводчики, маклаки, барышники, тарханы, переторговщики, офени, коробейники, прасолы и факторы, т.е. все те, кто жил за счет посреднического обмана, или обвеса, обсчета и обмера при базарной торговле, кто торговал чужим сырьем и готовыми продуктами, – все они оказывали сдерживающее, консервирующее, регрессивное воздействие на развитие русской деревни, на развитие русской капиталистической экономики, являясь паразитическим, деструктивным слоем с точки зрения здорового народного хозяйства.

В годы революции и гражданской войны этот крайне живучий и беспощадный даже к своим «братьям по классу» слой не только испытал дальнейшую социальную дифференциацию, пополнив собой уголовный мир, но и проявил поразительную способность к приспособлению к новым советским условиям и к дальнейшей трансформации.

Именно отсюда стали выходить работники советской торговли и потребкооперации, обслуга коммунальных хозяйств крупных городов, работники транспорта, связанные с обслугой пассажиров и грузов (кассиры, билетные контролеры, кондуктора, проводники, кладовщики, багажные весовщики, сопровождающие грузов и т.п.), завскладами, палатками, лавочками, магазинами, торг – и продбазами, служащие гостиничного, банно-прачечного и пошивочного хозяйства.

Короче говоря, в такой огромной стране, как Россия, все представители и потомки бывшей помещичьей дворни, – нашли себе скромные, но обеспеченные места и начали «мирно врастать в социализм», не утрачивая при этом, не меняя нисколько своей исторически разлагающей, реакционной общественной сущности.

Подобно тому, как при капитализме они тормозили развитие цивилизованных, капиталистических отношений, так и при социализме они с еще большей энергией вставляли палки в колеса нарождавшимся с трудом социалистическим отношениям в обществе.