Великий врачеватель
Шрифт:
Он пришел в Бухару, во дворец эмира, из горной деревушки. Его песни были песнями самой земли, песнями людей, обрабатывающих эту землю. И даже поэтическим именем своим он взял название родного села. Села, о котором слышал редкий купец. Почет и богатство окружили Рудаки при дворе эмира.
Одна касыда, спетая поэтом, могла подействовать на эмира так, как не действовали ни слова воинов, ни уговоры приближенных.
Но зыбким было счастье Рудаки. Соловей может забыть свой лес и петь в золоченой клетке. Истинный поэт не забывает о своем народе. И когда в Бухаре отчаянные люди поднялись за веру и справедливость, и когда покатились их головы под ударами мечей, Рудаки был бы заурядным соловьем в золоченой клетке, если бы не вступился за них...
Ослепленным, старым и нищим возвратился в родное село изгнанный из дворца великий поэт. Но народ по-прежнему был счастлив любить его.
Примерно такой разговор шел в доме Абдаллаха.
Был вечер, в комнате горели светильники. На ковре сидели Абдаллах, Райхан и дядя Райхана.
Дядя приехал из Бухары навестить племянника и племянницу. Да и дела кое-какие у него были. Абдаллаха он видел второй раз, и нравился ему Абдаллах все больше. И образованный, и почтительный со старшими. Около Абдаллаха сидел маленький Хусайн, Сидел тихо, слушал беседу взрослых.
Говорят, он даже слова произносит, этот маленький мальчик. Но какие слова может сказать ребенок, если в жизни он сделал еще только несколько боязливых шажков.
Каково же было удивление дяди Райхана, когда этот ребенок вдруг заговорил стихами. Самыми настоящими стихами! Дядя Райхана, рассказывая о каком-то своем знакомом, решил процитировать строки из Рудаки.
«Тех, кто, жизнь прожив, от жизни не научится уму», — сказал он и вдруг забыл следующую строку. Всегда знал, а тут забыл. Он даже пальцами хрустнул от нетерпения.
И вдруг маленький Хусайн продолжил:
«Никакой учитель в мире не научит ничему».
Да-да, именно так у великого Рудаки, — сказал дядя Райхана, а потом вдруг уставился на мальчика в немом изумлении.
И ночью дядя Райхана не мог заснуть. Ворочался, поражался и охал, возвращаясь в мыслях к ребенку, которого родила племянница Ситора.
А потом родился у Хусайна маленький брат. Редко капризничал, мало плакал, рано стал улыбаться. Научился садиться, ползать, ходить.
Хороший мальчик, — хвалили соседи.
Но отец ждал большего. Он никому не говорил об этом, конечно, но ждал. «Неужели аллах дарует мне и второго ребенка такого же удивительного, как Хусайн?» — мечтал он,
Махмуд сказал первые два слова. Первые его слова были «дай» и «мама».
Отец взял маленького Хусайна с собой в Рамитан.
Был конец августа, жара спала, но земля кругом оставалась сухой. На земле выступил белый налет.
Хусайн сидел на коне впереди отца, отец легко придерживал его. Маленький Хусайн первый раз в жизни уезжал из своего селения Афшана, где он родился и прожил ровно шесть лет.
Это несчастная земля, сынок, — говорил Абдаллах маленькому сыну. — Бесплодная земля. А ведь стоит подвести сюда арык, оросить участки, и место это превратится в цветник. Только кто сейчас станет заботиться о нищей земле. Правитель наш Нух ибн-Мансур привык, что за него распоряжаются мать и везир. — Абдаллах на всякий случай оглянулся. — И никто не задумывается, что если нищает земля, то нищают и люди. А если нищают люди, то нищает и власть.
Они проехали уже немало. На дороге иногда попадались редкие арбы да всадники. На полях работали кетменями люди в лохмотьях, навстречу шли крестьяне в рваных халатах, робко кланялись, завидев издали Абдаллаха.
Сейчас ты увидишь другие земли. Смотри, здесь посевы ровнее, а там, впереди, сады. Это мой Рамитан. К нему подведен широкий арык.
Теперь уже каждый встречный человек уважительно здоровался с отцом Хусайна.
Потом они въехали в ворота Рамитана.
Это самое древнее село, — объяснил отец Хусаину. — Его так и зовут — «древняя Бухара». А основал его сам Афрасиаб, сказочный царь. И еще четыреста лет назад, задолго до того времени, когда всадники Кутайбы появились под стенами Бухары, бухарские правители любили здесь отдыхать зимой от своих дел.
Они подъехали к самому берегу арыка. Отец слез с коня, снял сына.
Зажатая берегами, быстро текла желтая мутная вода. От нее шел прохладный ветер.
А видишь на другом берегу развалины? Это тоже древнее селение — Рамуш. Его выстроил враг Афрасиаба. Он построил храм огнепоклонников, и к этому храму до сих пор раз в году тайно собираются на свой праздник маги.
Около них остановился бедно одетый человек. Чалма была несвежа. Он робко стоял, несколько раз хотел заговорить, но не решался.
Если ты хочешь сказать что-нибудь, говори смелее, — улыбнулся ему Абдаллах.
Я не смею нарушить твою беседу с сыном, — сказал человек. — Просьба моя так незначительна для тебя и так велика для меня...
Что же ты хочешь? — спросил Абдаллах.
Я прошу тебя... — Человек замолчал снова. — Я прошу освободить меня от уплаты налога в этом году.
Но почему? Или ты долго болел? Или погибли твои посевы? Может быть, их вытоптали воины?
Человек отрицательно качал головой.
Я пишу книгу. Это книга стихов о подвигах наших предков. Мне осталось лишь переписать ее, чтобы принести во дворец.
Но разве твое имя Фирдоуси?
Нет, — удивленно сказал человек. — Я Хасан ибн- Асир. А кто тот почтенный человек, которого зовут Фирдоуси?
Фирдоуси поэт, который уже лет двадцать сочиняет книгу, подобную твоей. И его, я слышал, освободили от всех налогов, потому что он с утра до вечера сочиняет свою книгу. Хорошо, поезжай спокойно домой. Я освобождаю тебя от налога в этом году.