Венец Чингисхана
Шрифт:
– Скотина! Мерзавец! Негодяй! Если ты не отдашь мне это – я превращу твою жизнь в ад!
Павел Васильевич сидел в своем кресле, в глазах его были ужас и беспомощность. Увидев меня, он широко открыл глаза, губы его затряслись, словно он пытался что-то сказать. Августа подскочила к нему, схватила за воротник рубашки, встряхнула:
– Что ты пялишься, урод? Я и так слишком долго терпела твои капризы! Я отдала тебе столько лет своей жизни! Сволочь, ты должен меня обеспечить!
– Что здесь происходит?! – воскликнула я.
Августа развернулась, увидела меня и позеленела от злости.
– А ты что здесь делаешь, дрянь? Подглядываешь? Подслушиваешь? Немедленно убирайся из моего дома!
– И не подумаю! – Я смотрела ей прямо в глаза, мной овладело холодное бешенство. – Я не позволю вам издеваться над больным человеком! Это вообще не ваша квартира, а его, а вы здесь на птичьих правах! Я вызову милицию или… или органы социальной опеки, расскажу им, как вы злоупотребляете своим положением, мучаете беспомощного инвалида!
– Что?! – Она истерически расхохоталась. – Да не смеши мои тапочки! Органы опеки? Они у меня вот где! – Она похлопала по карману. – И вообще, кто тебя станет слушать? Ты никто и звать тебя никак! Я тебя сама наняла по глупости, сама тебя и выгоню! Чтобы через пять минут тебя здесь не было!
Я хотела уйти – но тут перехватила взгляд Павла Васильевича.
В нем была мольба, мольба и надежда.
– Немедленно убирайся! – повторила Августа.
Ну нет, не могла я ей уступить! Не могла оставить в ее власти беспомощного человека! Те часы, которые я провела рядом с ним, читая ему книгу или просто молча, связали меня с Павлом Васильевичем крепкими нитями, и теперь я чувствовала ответственность за него.
– Убирайся! – Августа схватила подвернувшуюся под руку статуэтку, бросила в меня. Она промахнулась, статуэтка попала в дверь и разлетелась на части.
И тут меня осенило.
Я скромно опустила глаза, понизила голос и проговорила самым невинным тоном:
– Хорошо, Августа Васильевна, я уйду. И расскажу в милиции о том человеке…
– О каком еще человеке? – подозрительно переспросила она.
– О слепом. О незрячем человеке с длинными черными волосами… об Алоизе!
В глазах ее вспыхнул страх. Она попятилась, опустила руки и проговорила неуверенно:
– Откуда… откуда ты про него знаешь?
Ага! Я стреляла наугад – и попала в яблочко!
Значит, Августа послала меня в ту химчистку по приказу Алоиза… Я только что догадалась об этом – и она сама подтвердила эту догадку! Теперь нужно только развить успех…
– А вы знаете, кто этот человек? – проговорила я многозначительно.
Августа молчала, в глазах ее была растерянность.
– Это преступник, международный террорист! – вдохновенно врала я. – Его разыскивает полиция двадцати стран! Ну, и у нас он, разумеется, в розыске. Так что если кто-то узнает, что вы с ним связаны, – пойдете на зону за соучастие! Знаете, каково жить на зоне особого режима?
Августа еще сильнее побледнела, закрыла руками лицо и выбежала из комнаты.
А я принялась наводить порядок после учиненного ею разгрома – поднимала с пола и расставляла по местам книги и статуэтки, развешивала гравюры…
В последнее время я сделала открытие, что уборка и наведение порядка обладают замечательным успокоительным действием, а мне после стычки с Августой не мешало бы успокоиться.
В процессе этого полезного занятия я случайно взглянула на Павла Васильевича.
И вы мне не поверите – он улыбался! Конечно, одними глазами, поскольку мышцы лица ему не повиновались, но улыбался! Ему определенно понравилось, как я разделалась с Августой.
– Не беспокойтесь, – проговорила я, поправив плед на его коленях. – Я не оставлю вас с ней. Мы ведь с вами теперь друзья, правда?
Он опустил веки в знак согласия, а потом часто-часто заморгал, как будто хотел мне что-то сказать.
– Пить? – спросила я.
Он поднял веки, что значило «нет».
– Лекарство?
Нет.
– Вам что-то нужно?
Веки снова утвердительно опустились, а потом глаза Павла Васильевича уставились на что-то за моей спиной.
Я повернулась, проследила за его взглядом и увидела случайно закатившийся под стол карандаш.
– Карандаш? – уточнила я на всякий случай, и он утвердительно опустил веки.
И тут меня снова осенило, второй раз за последние полчаса.
Ведь он может немного двигать правой рукой – значит, хочет попытаться что-то написать!
А то, что не пробовал этого раньше, – тоже понятно: не хотел, чтобы этим воспользовалась Августа. Если бы она знала, что он может писать, она бы не оставила его в покое!
Я подняла карандаш, нашла на полке чистый блокнот, подложила его под правую руку Павла Васильевича, карандаш вложила в его пальцы. В глазах мужчины засветились радость и благодарность. Он напряг пальцы, сжимая карандаш…
Но не удержал его, карандаш выпал из руки и снова упал на пол.
Я наклонилась, подняла его, снова вложила в руку больного, поудобнее передвинула блокнот.
Пальцы снова сжались, и карандаш медленно, неуверенно заскользил по бумаге.
Я склонилась над блокнотом, пытаясь разобрать появляющиеся на листе каракули.
Сперва ничего не получалось – на бумаге появлялись только бессмысленные корявые линии. Но вдруг несколько штрихов сложились в буквы, а буквы – в слово.
«Венец».
Буквы были такие корявые, они плясали, наползали друг на друга, что я не была уверена в своей догадке. Может быть, это слово всплыло в моем сознании после рассказа Летиции? Может быть, он написал что-то совсем другое?
Чтобы проверить себя, я спросила Павла Васильевича:
– Венец?
И веки его утвердительно опустились.
И тут, чтобы до конца развеять сомнения, я тихо проговорила:
– Венец Чингисхана?
В его глазах появилось удивление, но тут же он снова опустил веки, подтвердив мою догадку.