Верховники
Шрифт:
— А что, батюшка, — прервала его хозяйка, — Конституция, она царского рода аль из Долгоруких?
Здесь, к смятению Авдотьи Петровны, бригадир выскочил из-за стола и, схватившись за голову, стал бегать от печки-голландки к окну и обратно, бормоча нечто невразумительное. «Дикость! Невежество! Тьма! Толща!» — только и могли разобрать княгиня и её женихи. Наконец бригадир остановился, прижался широкой спиной к дышащей жаром печке и сказал решительно:
— Просвещения на вас нет, вот оно что!
Тут и Никодим Гаврилыч, и Феофил Ипатыч согласно поднялись из-за стола: «Кто его знает, этого офицера, прикажет ещё выпороть ради этого самого Просвещения. Вишь как в лице стал суров, одно слово: «Бригадир!»
— Да куда же вы, гости дорогие? — засуетилась княгиня. — У нас ещё щи на третью перемену!
Но женихи столь дружно твердили о дальней дороге, надвигающейся метели, неотложных делах, что поневоле пришлось их отпустить с миром. Щи, наваристые, густые, ели вдвоём.
Бригадир думал, что и не съесть ему щец — лопнет от сытости, да куда там! Сам не заметил, как умял миску, столь было вкусно. Хозяюшка под щи трижды наливала чарку еневра, но и еневр уже не обжигал горло, только вот бригадир становился от него всё сонливей и сонливей. Гудела вновь затопленная печь, гудела метель за окном, куковала кукушка в старинных часах. Морил сон.
— Васька! Постель! — приказал он после последней чарки еневру Авдотье Петровне, принимая её за своего верного денщика, и Дуня отвела бригадира в опочивальню и сняла с него сапоги. Давно она, после Ванюши, ни с кого сапог не снимала, а тут вздрогнуло бабье сердце, когда она увидела его вот таким: мирным, покойно спящим, со светлой улыбкой на лице. Не удержалась, поцеловала, а потом сорвала с себя французский парик и немецкую робу и нырнула к нему под одеяло, прижалась холодным боком, погреться.
Утреннее пробуждение бригадира Козлова было ужасным: незнакомый дом, незнакомая комната, незнакомая кровать, незнакомая женщина.
«Ба, так это я никак с хозяйкой любовные шашни затеял. Впрочем, любовь та по её воле, и я ничего не упомню!» — хладнокровно рассудил бригадир.
Через час он уже сидел за столом, пил китайский чай и ругался с ямщиком. По всему выходило, что дорогу замело этой ночью надолго, даже по просёлку и по тому не проехать.
— Вот придёт обоз из Нижнего в Москву, тогда и проедем, а сейчас снег лошадям по брюхо, право слово! — лукавил ямщик, получивший от барыни немалый задаток.
Сама барыня выплыла из задних комнат как ни в чём не бывало: природные русые волосы уложены венчиком, на ногах пёстрые казанские сапожки, на плечи накинута соболья шубка. Барыня собралась показать господину бригадиру своё хозяйство. Делать было всё одно нечего, и, кляня родимые дороги, бригадир поплёлся за Авдотьей Петровной.
А смотреть в имении было чего! В тёплом коровнике стояло стадо на сотню коров, да и коровы-то голландки — чистые, гладкие.
— Прикупил, по моему приказу, Степан Фёдорович на Москве. Там в Измайлове скот племенной.
На утреннем морозе Авдотья Петровна разрумянилась так, что и парижские румяна ни к чему. «Соболья шапочка и шубка сидят на ней ладно, с фасонцем, — отметил про себя бригадир, — а как засмеется да покажет ровненькие зубки, ей-ей, не дашь более тридцати годков!»
Меж тем Дуня тащила его уже в амбар, полный разными припасами. Переливалось в её руках отборное зерно — сортовое, к посеву.
— Я, мил друг, на круг тыщи пудов с этим зерном беру.
В птичнике гоготали белоснежные гуси, квохтали куры, грозно шипели откормленные орехами индюки и индюшки.
— Да тут у тебя целое воинство! — заметил бригадир, а про себя с грустью подумал, что у него в новгородской деревеньке и пяти дворов, поди, не осталось. Да и не был он там, почитай, двадцать лет — с тех пор, как схоронил сначала отца, а затем маменьку. Жил на царское жалованье и не хулил судьбу — покойный-то батя, что греха таить, чтобы с голоду не умереть и сына на ноги поставить, хоть и был дворянином старинного роду, а сам землю пахал. А вдовица меж тем завлекла его на мануфактуру. В одной избе пряли тонкую льняную пряжу, в другой ткали из неё льняное полотно, в третьей десяток девушек (да все прехорошенькие) вышивали узоры по тому полотну.
— Возьми, батюшка, мой презент! — важно сказала княгиня. — Льняные рубашечки на твоё плечо!
— Да как же ты мой рост угадала?
— А пока ты, сокол мой ясный, спал, по указу моему Машка да Палашка, вишь головы потупили, тебя, батюшка, обмерили, ну тебе рубашечки и сшили проворно. Они у меня скорые, на все руки мастерицы, — Княгиня усмехнулась, поглядела лукаво.
«Да, крепко ведёт хозяйство вдовица. Жениться на такой — себя потерять!» — усмехнулся в драгунские усы бригадир. Смеялся Алексей Козлов в душе боле над собой, потому как признался сам себе, что неплохо бы жениться на сей вдовице и зажить спокойно, большим барином в деревне, отставив свои дерзкие замыслы. «Нет уж, увольте, примаком быть — мало чести добыть!» — тут же рассердился на себя бригадир, гусем вышагивая вслед за Авдотьей Петровной на конюшню.
Здесь он, как кавалерийский офицер, нашёл многие упущения: и овёс лошадям конюхи давали не так и не в те сроки, и стойла холодные — сквозняк морозный лошадок насквозь продувает, и кони больные стоят рядом со здоровыми.
— Да я бы этого конюшего и на версту к коням не допускал! — сердито выговаривал бригадир княгине, поглядывая на конюшего Митьку — ловкого малого с воровато бегающими глазками.
— Не женское это дело, конюшня! — охотно сокрушалась княгиня. — Сама я ведаю, сокол ты мой, — здесь потребна мужская рука! — И нежданно приказала конюшему: — Митька! Покажи-ка барину того арабского скакуна, что ты осенью у персианина в Астрахани сторговал. — И пока Митька открывал заветное стойло, простодушно сказала: — Я ведь, свет мой ясный, каждую осень баржу с хлебом в Астрахань отправляю. Я им хлебушка, а они мне рыбку красную, арбузы, овощ разный. А этой осенью дурак Митька коня у персидского купца сторговал. Коник славный, да только ездовой, не упряжённый. Заложили его в мою одноколку, а он возьми да и понеси — думала, смерть мне в этом черте арабском явилась, даже поводья отпустила. Ан нет! Спасибо коньку — свалил одноколку в сено, а там мягко!
— Как же вы, сударыня, такого красавца да в упряжь! Грех это! — Бригадир с видным восхищением разглядывал арабского скакуна. Конь горячо вздрагивал, бешено косил глазом. — Какой красавец! — Бригадир потрепал чёрную гриву. Под его сильной рукой конь задрожал, склонив голову.
— Ишь, враз признал нового хозяина! — как бы в радостном изумлении воскликнула Авдотья Петровна.
— Кто новый хозяин-то? — удивился бригадир.
— Да кто, кроме тебя, сокол мой ясный! Не Митьке же, увальню, на нём скакать, хотя, признаться, он и седло нарядное к коню прикупил. Митька, покажи барину седло!..