Верховники
Шрифт:
— Вот все они у меня такие, ирои! — толстая и ласковая до неё свекровь, Прасковья Юрьевна, урождённая княгиня Хилкова, самолично запахивала окно у невестки, спрашивала с заботой: — Не подтопить ли маленько в опочивальне-то? — Наталья прыгала в охладевшую постель, сладко потягивалась, слушала загудевшую по-новому печь-голландку, и вновь незаметно прилетал Морфей. Но и во сне являлся Иванушка, о чём-то спрашивал, смеялся, показывал сахарные зубы, и был плезир. А вечером, с охоты, разгорячённый гоном и весенним воздухом, перепрыгивая через три ступеньки, Иванушка врывался в её верхние комнаты, и от него пахло талым снегом, хвойным лесом, сваленным на охоте оленем. И не было ничего слаще его неистовых сильных объятий.
В таком сладком дурмане пронеслись первые дни после свадьбы, а вслед за тем явились и «свадебные конфекты» от императрицы Анны.
Девятого апреля, когда охота была отставлена по случаю оттепели и вся семья была в сборе в нижней гостиной, к вечеру прискакал сенатский секретарь из Москвы и объявил грозный царский указ: «Жить им князьям Долгоруким в дальних деревнях!» И тут же указал срок для сбора — три дня и ни минуты боле.
— На ночь до Москвы дорога трудная... Оставайся у нас заночевать, батюшка, — предложила было служивому Прасковья Юрьевна, но в ответ тот насмешливо вздёрнул голову и процедил:
— Царским указом мне и так велено не покидать Горенки, пока дом сей ваше семейство не оставит. А завтра поджидайте знатных гостей!
— Вот тебе и «свадебные конфекты»! — только и воскликнула возмущённая таким произволом Наташа. Остальные же все промолчали и быстро разошлись по своим комнатам: собираться в неведомую дорогу.
На другой день и впрямь пожаловали непрошеные гости: сам Андрей Иванович Ушаков и его новый сотоварищ по пытошным делам генерал-майор князь Юсупов.
Дорога апрельская от Москвы до Горенок была талая, и с той дороги гости незваные не вошли, а вломились в усадьбу злые, как псы, забрызганные грязью и чёрным снегом. Всюду — и у палат, и у конюшни, у псарни, у амбаров, у подклетей и даже у хлева посланцы Анны поставили крепкие караулы солдат-преображенцев, сами же засели в буфетной комнате и начали допрос.
Первым вызвали молодого князя Ивана, и Ушаков спросил жёстко: ответствуй, что ведаешь о завещании покойного государя Петра II? Да говори правду, иначе ждёт тебя непременная пытка и жестокая казнь! Иван, любовно перекрещённый перед допросом Наташей и матушкой, держался твёрдо и отговорился полным неведением. Во время допроса он нет-нет да поглядывал на своего недавнего собутыльника Юсупова, с женой коего ещё недавно имел весёлые амуры. Юсупов в ответ вертел круглой головой, боясь встретиться с Иваном даже взглядом.
«Зря взял с собой татарина! — с досадой подумал Андрей Иванович. — Всю нашу затею сорвёт, ишь шеей вертит, боится Ваньке в глаза посмотреть!»
Затея у него и вице-канцлера Остермана была в том, чтобы взять Долгоруких на великий испуг. Ни Анна, ни Сенат пытать Долгоруких пока не разрешили — слишком памятно было ещё в Москве зимнее шатание вокруг кондиций. «Многие годы понадобятся, дабы вызвать прежнее смирение умов у россиян, ох многие годы!» — со вздохом подумал Андрей Иванович и зловеще переспросил молодого Долгорукова:
— Так, значит, ни о какой духовной или завещательном письме покойного государя ты не ведаешь?
— Не ведаю и даже ни от кого о том не слыхал! — Иван смотрел прямо в глаза Ушакову, и опытному кнутобойцу померещилась во взгляде том некая ухмылочка, и ухмылочку ту Андрей Иванович запомнил.
— Ну что же, князенька, иди пока с Богом! — заключил Андрей Иванович сей политичный допрос, и в этом напутственном «пока» содержалась страшная угроза, кою князь Иван, по молодости и горячности своих лет, не уловил и не запомнил.
Вслед за сыном вызвали и отца. Но с Алексеем Григорьевичем разговор был другой: прямой и короткий. При дворе было точно известно, что господин обер-егермейстер, пользуясь всеобщим замешательством вокруг кондиций, увёл из царской псарни шесть борзых, восемь французских и пятьдесят русских гончих да прихватил из дворца некоторые царские драгоценности.
— Мошенник! Вор! На тебя царские псари показывают! Манкируешь княжеским достоинством и честью! — горячился Юсупов.
Андрей Иванович со скукой зевал в кулачок — дело было тут уголовное, не политичное, и сие его не касалось.
Взгляд Андрея Ивановича упал, как бы невзначай, на горку венецианского хрусталя, что зыбко отражалась за стеклом буфетной. Андрей Иванович встал, подошёл и за хрусталём узрел: «Боже мой, да это же знаменитый китайский фарфор!»
— Сервиз сей преподнёс мне в дар наш посол в Китае Савва Рагузинский! — перехватил восхищенный взор Ушакова Алексей Григорьевич. — Считайте, генерал, что сервиз сей отныне мой презент вам!
— Спасибо, Алексей Григорьевич, спасибо! — оттаял Андрей Иванович. Всей Москве было ведомо, что глава Тайной канцелярии был большой любитель фарфора. — Спасибо, Алексей Григорьевич, уважил! Но всё одно собачек-то с царской псарни передай по списку Юсупову!
— Да я что, собачки, они мне как родные! Я ведь и взял-то их на сохранение. Во дворце тогда полный беспорядок вышел, я за собачек и испугался.
Алексей Григорьевич воспрял духом, уловив по тону Ушакова, что главная гроза миновала. И впрямь, только спровадив Юсупова на псарню отбирать похищенных царских собак, Андрей Иванович доверительно притянул к себе Алексея Григорьевича, спросил жарко:
— А где же царские драгоценности?
И по тому, как он спросил доверительно, Алексей Григорьевич понял, что реестрика драгоценностей у Ушакова-то нет, а всё остальное чистые догадки и вымыслы. Потому ответил твёрдо:
— Всё вздор, ничего о камнях тех не ведаю!
— Ай-ай! Нехорошо, Алексей Григорьевич, нехорошо! — покачал головой Ушаков.
— Ежели в доме и есть камни, то драгоценности моей жены, дочери да невестки!
— Ну, невестку свою оставь в покое. Наталья Шереметева — человек вольный, и императорский рескрипт её не касается! А вот своих баб кликни, мне их камни осмотреть надобно! — Взгляд у Андрея Ивановича опять стал хищный и жёсткий. И волновали его не камни, — настоящие драгоценности Долгорукие давно припрятали, волновал интерес политичный! И интерес тот заключался в порушенной невесте Петра II. Потому Екатерину Долгорукую Андрей Иванович осматривал долго, в упор, без стеснения. Затем крякнул и сказал бабам сердито: камни ваши суть безделки, сударыни, но всё одно их велено забрать! И отпустил с Богом и княгиню и княжну.