Чтение онлайн

Мое ремесло трубочиста мы в огромной спешке продали одной итальянской семье. Переговоры более чем успешно вела Камилла как представитель влиятельного монастыря Химмельпфорте – монахини, как известно, очень хорошо умеют вести дела. Вырученные деньги мы послали двум нашим дочерям в Рим – то было их долгожданное приданое.

Мне пришлось бы продать и виноградник, и дом в Жозефине, потому что мысль о том, чтобы оставить это имущество неизвестно на какое время, нам не понравилась. Была вероятность, что кто-то присвоит его себе. Однако Клоридия не согласилась и попросила сестер о помощи. Камилла успокоила нас, пообещав лично заботиться о доме. Аббат Мелани похвалил это решение:

– Купцы хотят украсть у нас наши земли, давая за них смешные деньги, которые в любое время могут обесцениться. Земля не имеет цены, мальчик мой: она дает пропитание и поэтому делает нас свободными.

В Париже Атто, и мы вместе с ним, жили на рю де Вье Огастин в съемной квартире, принадлежавшей некоему монсеньору Монтолону. Странно, думал я, мы оставили монастырь августинок на Химмельпфортгассе, чтобы жить на улице, которая названа в честь этого ордена.

Поначалу я думал, что стану слугой Атто, пажом или кем-то вроде этого. Но по прибытии мне сразу же стало ясно, что я ему не нужен. У старого кастрата была целая толпа слуг. И хотя так совпало, что пожилая гувернантка ушла на пенсию и Клоридия заняла ее место в доме, я поистине не понимал, что я могу здесь делать, да еще и без голоса.

Я еще не знал, что у Атто были на меня совершенно особенные планы, причем довольно давно.

Не впервые он просил меня жить у него. Он предлагал мне это еще в 1683 году, двадцать восемь лет назад, но я отказался, возмущенный интригами и ложью, в которые он меня впутал.

Теперь я наконец осуществил его желание. Дабы я не чувствовал себя лишним, он давал мне небольшие поручения и платил жалованье, которое подошло бы и секретарю кардинала. Большую часть времени я проводил, слушая его. Однажды он, словно невзначай, начал рассказывать мне о своем происхождении, о детстве, юношеских мечтах. Рассказ становился все более доверительным, он не упустил даже того страшного дня, когда цирюльник с ножом в руке появился в доме его отца, чтобы кастрировать его.

Он рассказывал день и ночь, во время обеда, с полным ртом, выставив за дверь всех остальных, и далее, до позднего вечера, когда его мучила бессонница, и даже поднимал меня с супружеского ложа, чтобы побыть в моем обществе. Клоридия относилась с пониманием к прихотям кастрата и запасалась терпением. Ведь она по-настоящему полюбила беспомощного старика.

Все, абсолютно все рассказывал мне аббат Мелани: о махинациях и тайнах, от которых захватывало дух, о непростительных грехах, в которых ему скоро придется отчитаться перед Всевышним. Он снова переживал свое прошлое, и иногда его охватывала печаль, а иногда он униженно соглашался заплатить положенную цену за свои грехи. Так, за три года, что я прожил у него, перед моими глазами пронеслась вся его долгая жизнь, пока не настало время уделить внимание его преклонному возрасту. А потом он рассказал мне и то, что я уже знал, точнее, думал, что знал: те истории, которые мы пережили вместе с ним, и тайны, которые я, как мне казалось, постиг, однако на самом деле…

Впрочем, наша с Клоридией жизнь у старого кастрата шла по своей колее. Мы регулярно получали письма из Рима, от наших девочек, которые наконец были помолвлены с умными молодыми людьми скромного достатка (в Риме, столице ростовщичества, иначе и быть не могло), но с доброй волей.

Правда, с первого же дня пребывания в Париже наше существование омрачали стычки Атто с родственниками. Доменико, как и говорил Атто, вскоре вернулся в Тоскану. Вместо него в доме теперь часто бывал некий Шампиньи, служивший у него секретарем. Атто диктовал ему все письма, которые посылал родственникам в Италию, чтобы те продолжали верить в его слепоту. Он знал, что Доменико не предаст его: в качестве вознаграждения его ожидает приличное наследство.

И эта постоянная возня была похожа на перебранку между упрямыми детьми. В июне аббат тщетно напоминал племянникам о том, что те все еще не прислали ему засахаренных апельсинов! Потом он начал жаловаться на лесок, находившийся в его владениях, который мог погибнуть из-за недостаточного ухода. В августе же он таки сообщил племянникам, что точно знает, сколько денег поступает семье Мелани, потому что, когда Доменико получил в свое время место секретаря консула Сиены, ему из Флоренции прислали известие обо всех доходах и почестях. Проглотив этот удар, племянники, чтобы настроить дядю на мирный лад, пообещали послать к нему соотечественника, чтобы тот передал ему сухую колбасу наилучшего качества и мортаделлу, лучше той твердой и переперченной, которую они подсунули ему незадолго до его путешествия в Вену.

Но не только неутешительные новости поступали из родной Тосканы. В его собственном доме в то время гостила мадам Коннетабль, Мария Манчини, его старая любимая подруга, которая одиннадцать лет назад на моих глазах сплела вместе с Атто интригу, решившую судьбу Европы.

Когда приходили письма от мадам Коннетабль, с лица Атто исчезали все тени. Он тут же принимался готовиться к тому, чтобы отправиться на аудиенцию к его величеству, дабы испросить разрешения повидать Марию у себя на родине, в Пистойе.

Эта история повторялась каждый год: едва наступало прекрасное время года, как Мария появлялась на вилле Атто в Тоскане. Получив известие об этом, Атто поспешно требовал запрягать коляску и мчался к королю, чтобы попросить у него разрешения вернуться в Италию. Всякий раз, получая отказ, он возмущался безмерно. Однако аббат не отчаивался и, несмотря на жаркую погоду, часто курсировал между Парижем и Версалем, не уставая и не жалуясь, словно молодой человек – столько сил приливало к его старым членам при одной только мысли о мадам Коннетабль, единственной женщине, которую когда-либо любил старый кастрат. Они не виделись пятьдесят лет.

Великий герцог тоже не прекращал утруждать аббата просьбами из-за его опекаемых. Осенью того года Атто упал в своей комнате, которую не покидал почти целую зиму, хотя здоровье у него было хорошим. Засахаренные апельсины, хорошая мортаделла и колбаса, к которым присоединилась просьба о помаде и варенье из цветков апельсина, еще не прибыли. Тем временем Атто посылал послов в Пистойю, чтобы они сообщили о состоянии его дома и внешности его внучатого племянника, и не в последнюю очередь затем, чтобы они привезли долгожданные лакомства (аббат был поистине упрям), а также объявить племянникам о том, что он сам, если к весне война закончится, приедет в Пистойю и пробудет там год.

Однако год спустя, в марте 1712 года, мир еще не наступил, и, к огромному своему удивлению, я услышал из уст Атто слова раскаяния по поводу того, что двенадцать лет назад он способствовал избранию папой Альбани. Теперь он горевал о своем добром друге, покойном кардинале Буонвизи и даже попросил скопировать в Пистойе некоторые его письма и переслать ему, чтобы они сохранились для потомков.

– Если бы папой стал Буонвизи, – причитал он, – алеманы не угнетали бы Тоскану, а мир заключили бы еще несколько лет назад. Однако поскольку Господь решил покарать христианский мир, он призвал этого великого человека к себе за два месяца до избрания правящего понтифика, потому что будь Буонвизи тогда жив, папой наверняка стал бы он, а не Альбани, и я, вероятно, провел бы закат своей жизни в Риме, а не во Франции!