Чтение онлайн

И все же каждое его выступление, будь то простая лекция или торжественный доклад, завораживало слушателей. Конечно, он прекрасно знал свой предмет, его историю, его литературу, но одно это не могло бы привлечь внимания слушателей равной учености. Вернадский держал в напряжении аудиторию новизною идей и обобщений, окружавших старое содержание. Иногда они вызывали недоумение, чаще находили восторженный отклик, но всегда поражали неожиданностью, смелостью и безбоязненным вторжением мысли в недоступные для наблюдений области.

Развитие новых идей требует труда и времени, нередко измеряемых всей жизнью человека. К идеям микрокосмоса и рассеяния элементов Вернадский возвращался не раз в порядке их развития. Он оставлял за собой разработку тех идей, которые оказывались не под силу другим. Идеи, за которые брались его ученики, он не просто отдавал охотно, но всеми силами помогал их взять.

Заканчивая свой доклад о «Парагенезисе химических элементов», Владимир Иванович указал, что в «микрокосмических смесях скорее можно искать следов генетической связи между элементами», и, приглашая вступить на этот непривычный для нашей мысли путь, восклицал с необычной для него энергией:

– Пойдем по этому пути с оглядкой, но смело, так как даже эти широкие обобщения явно недостаточны, малы и ничтожны перед разнообразием и величием стоящих перед нами природных процессов!

Призывая натуралистов своего времени стать на смелый путь широких обобщений, на который он сам вступил с первых шагов научной деятельности, Владимир Иванович начинал уже догадываться, что это не только путь творческих радостей, но и путь научного одиночества, трагических противоречий между стремлениями и возможностями человека.

Когда-то из Мюнхена он писал жене:

Пока в своих эмпирических обобщениях Вернадский не выходил за пределы планеты, строил их на фактическом материале, собранном многими поколениями ученых, он был прав, отделяя механическую работу по чувству долга от творческой обработки результатов по зову вдохновения. Но уже при первом подходе к вопросу о начале жизни, при первой попытке показать в рассеянии элементов, в микрокосмических смесях их химическое единство мира он столкнулся с необходимостью той же тяжелой, утомительной работы. В научном языке отсутствовали слова и термины для выражения новых обобщений, а в земной обстановке – образы для возникновения новых представлений. Придуманные на данный случай термины «рассеяния элементов» и «микрокосмических смесей» явно не отвечали тому понятию, которое имел об явлении автор.

Очевидна была необходимость еще не раз возвращаться к тем же идеям, уясняя их все больше и больше себе и другим.

Несколько смущенный слишком продолжительными аплодисментами, Владимир Иванович прошел за стол президиума. Председательствующий стал читать программу занятий геологической секции, а Владимир Иванович завязывал тесемки своей папки с листками и думал о том, что он не дал полного представления о значении радиоактивной энергии в геологической истории Земли.

Ночью Владимир Иванович выезжал в Петербург. Провожали его Гуля и сестра Ильинского Нина Владимировна, на которой сын женился год назад.

К отходу поезда приехал Ферсман в новой шубе и большой боярской шапке. После окончания университета и двухлетнего пребывания в Гейдельберге у Гольдшмидта он работал теперь в минералогическом кабинете и, обязательно являясь на вокзал, считал, что делает это по долгу службы. В действительности он как-то совсем по-детски был привязан к учителю и не представлял себе, как можно было бы этого не сделать.

– Ну, что вы делали сегодня? – спросил Владимир Иванович.

Ферсман как раз занимался данными Кларка по пегматитам и, ответив, прибавил:

– А не называть ли нам данные Кларка просто кларками, Владимир Иванович, в честь него? Ей-богу, он стоит такой чести!

– Это вы хорошо придумали, очень хорошо. Конечно, я вполне с вами согласен, – сказал Владимир Иванович и даже прибавил, точно завидуя: – Какой же вы умница, Александр Евгеньевич!

Ферсман, смущенно отодвигаясь, не знал, что сказать.

– Да нет, вы в самом деле талантливее меня! – искренне и спокойно подтвердил Вернадский и стал прощаться.

Прощаясь с Ферсманом, он негромко сказал ему:

– Да, это хорошо вы придумали с кларками… Только, знаете ли, такие вещи надо проводить через какие-нибудь международные конгрессы… А так ведь, что за кларки? Никто не поймет, правда? Так что подождем до поры до времени…

В поездках Владимир Иванович любил смотреть в окна, но от Москвы до Петербурга все было давно знакомо, луна светила с чужой стороны, видна была только бегущая по снегу тень поезда, и он лег спать.

Академия наук еще до поездки Вернадского в Дублин по представлению Карпинского, Чернышева и его самого приняла решение поставить на первое место среди занятий академии изучение радиоактивных минералов России. Однако, как это часто случалось в России, на первостепенные необходимости не находилось средств, и дело свелось к посылке летом 1908 года Ненадкевича для предварительных исследований одного месторождения в Средней Азии.

Константин Автономович привез большое количество радиоактивных минералов, среди которых имелись и ранее совершенно неизвестные: туранит и алаит. Но только после возвращения Вернадского из Дублина благодаря его постоянным напоминаниям принято было решение об организации радиевых экспедиций для обследования русских радиоактивных руд.

Владимир Иванович действовал, как знаменитый римский сенатор Порций Катон, каждую свою речь в сенате, чего бы она ни касалась, заключавший словам: «Сверх того полагаю, что должно разрушить Карфаген!»