Чтение онлайн

Во всем, что он говорил, не было ничего нового для Марины. И вместе с тем в словах Анатолия она открывала тревожную и счастливую новизну и удивлялась этому.

Она открывала новое в привычных вещах, казавшихся должными, пришедшими по справедливому велению судьбы. Нет, не веление судьбы, а справедливые люди давали ей возможность жить так, как она жила.

Великодушные, они не преследовали укором, как Федор, за то, что не родилась она для больших, высоких дел. Было теперь и стыдно, и немного грустно от сознания, что ей отпущена скромная жизненная доля, и вместе с тем необыкновенно хорошо от мысли, что эта доля прочная, навек.

Впрочем, что значит скромная доля? Желала ли Марина ее теперь? С тревожным любопытством она искала уже новую жизненную дорогу.

Федор? Ах, ни о чем, ни о чем она не хочет думать. Иногда, точно опомнившись, Марина с удивлением смотрела вокруг себя: ведь она жена Федора! Как же так они живут, чужие друг другу? Но что она могла изменить? Да нет, она и изменять пока ничего не хотела. Не могла. Внутренняя, вторая жизнь ее была младенчески хрупкой. Неверный внешний толчок, и… Нет… об этом даже страшно подумать, чтобы сейчас уже принимать какое-то решение.

Анатолий очень интересовался отношением Федора к ней. Марина рассказывала, но странно, она почему-то сгущала краски, говоря, что Федор совсем забыл семью. Зачем? Сначала это показалось смешным (вот, разжалобить захотела), но потом встревожило.

И когда Анатолий, возмущенный, встрепенулся:

— Я ему скажу! Семью забывать, а?

Она очень искренне обиделась на него.

— Мне этого, Толя, не надо. И я прошу — ни слова ему об этом. Разве я тебе для этого говорила?

— А зачем?

Зачем? О, неужели он не понимает? Нет, он хитрил, задавая вопрос. В жарких глазах его была тоска.

«Что за чудесный он, Анатолий, человек! — думала Марина в этот вечер, вернувшись с прогулки. — Ведь работает не меньше Федора, — отличник, активный комсомолец, спортсмен, — а какая разница между ними! Все успевает делать: и учиться и отдыхать… Бывает и серьезный и веселый, все это в меру, и все очень естественно. Я не знаю, есть ли в нем недостатки. Если даже и есть, то какие-нибудь пустячные, милые, они никого не могут обидеть… Да нет, я даже не хочу и думать о его недостатках, все в нем хорошо… А Федор… Бог с ним! Пусть ищет в каждой шутке «несерьезный подход к делу», в танцах — обывательщину, пусть ходит вечно надутый и не замечает людей… Мне что за дело?»

Если бы Марина могла трезво, глазами объективного человека оценить Федора, она не раз уличила бы себя в предвзятости. Но с тех пор как она перестала измерять свои поступки мерой любви к мужу, а в особенности после того как решила, что «не пара ему», его жизнь пошла стороной, и Марина не старалась узнать, чем живет и что думает Федор. Ее оценки относились к прошлому Федору, к тому времени, когда вдруг обнаруживала в нем недостатки. Каковы они сейчас, эти недостатки, понял ли их Федор, желает ли избавиться от них или уже начал избавляться, Марина не знала, не интересовалась этим. Носила она в себе неотчетливое и тайное чувство не то обиды на Федора, не то вызова ему, как будто он незаслуженно оскорбил ее или неосторожным, грубым прикосновением причинил боль. И, боясь потревожить прошлое, вызвать старую, обиду, она вся устремилась вперед, в новую, раскрывшуюся ей институтскую жизнь, которая постепенно становилась для Марины все более интересной и осмысленной.

Но отношения к ней Анатолия Марина все-таки не понимала. Он не выполнил ее просьбу! На следующий день хотя и не прямо, но все же выразил свое возмущение отношением Федора к семье. Анатолий вызвал Федора на спор о подвижничестве, о любви к делу и упорстве в достижении цели.

— Наука требует от человека всей его жизни! — говорил Федор. — Вот Горький… Павлов!

— Хорошо! Я с тобой согласен! — кричал Анатолий. — Наука требует от человека всей его жизни. Великолепно! Не только наука — любая деятельность. Но значит ли это, что ты должен отказаться от радостей жизни?

— От радостей обывателя? — почему-то улыбаясь, спросил Федор.

— Не утрируй! Ты понимаешь, что я имею в виду. Я имею в виду простые человеческие радости! Наслаждение природой, искусством, всем этим звонким, красочным земным миром, в котором мы живем. Знакомо вам это чувство, подвижники? Нет? Или вам все человеческое чуждо?

— Кому «вам»? — сразу нахмурившись, спросил Федор. — А тебе?

— Мне? — Анатолий вспыхнул, сжал кулак, словно хотел забрать весь этот звонкий, полный красок мир, но, оглянувшись на Марину, ничего не сказал.

Отошел к окну и, опираясь руками о подоконник, словно вцепился глазами в снежную, ослепительно блестевшую на солнце крышу, что виднелась за стеклом.

Марина, которая все время сидела молча на диване, кутаясь в платок, не выдержала, поднялась и вышла в другую комнату.

Анатолий сказал не оборачиваясь:

— Пойдем в общежитие!

В общежитии он пришел притихший и сосредоточенный. Прихлебывая чай из блюдца, скучно хвалил:

— Хороший чай. Люблю, грешный, чайком побаловаться.

— А там что же не стал пить?

В квартире Соловьевых, когда Марина приглашала его к столу, он действительно отказался от чая, сказав, что терпеть его не может.

— Секрет, — невесело засмеялся Анатолий.

— А распинался о человеческих радостях зачем? Тоже секрет?

— Тебя это интересует? — сузил глаза Анатолий.

— А как же? Ты мне адресовал.

— В отношении тебя я, кажется, пересолил. Ты не такой… все-таки.

— Ну, спасибо, — иронически усмехнулся Федор.

Потом Анатолий, с потеплевшими доброй усмешкой глазами, рассказывал о своих родителях.

— Я ведь своего отца перевоспитал, знаешь? Сейчас как шелковый. Недавно сказал мне: «Я, — говорит, — буду спокоен за твоих детей». А то ведь целая война была! Как родители со мной возились!.. Хотели сделать не жизнь, а легкую прогулку, чтобы все шутя… Бывало, реву, прошусь с ребятами в пионерский лагерь — не пускают: простудишься, змея укусит, то да се… Или едут ребята в колхоз на уборку урожая всей школой — весело, шумно, здорово! А мои — по докторам бегают, о справках хлопочут… Тьфу!